Алексей Колмогоров – Сахар (страница 55)

– Давно.

– Тебе нравятся платья Инес?

– Да… я еще маленькая была, когда увидела… – Глаза Алиоки наполнились слезами, чего Антонио раньше за ней не замечал.

– Я подумаю, – пообещал он.

В следующий раз, когда Алиока сосала кусочек сахара, лежа под балдахином в постели сеньора, он сказал:

– У меня сюрприз для тебя.

Открыл шкаф и достал оттуда белое платье. Алиока вскочила с кровати, бросилась к платью, но тут же испуганно отдернула протянутые руки. Это было платье Инес.

– Я подумал, зачем шить плохие копии, если можно взять оригинал. Ты ведь только примерить хотела?

Алиока совсем растерялась.

– Ну что? Будешь мерить? Инес не узнает. Мы полюбуемся на тебя, и горничная тихо вернет это в гардеробную еще до рассвета.

Сеньор бросил платье на кровать и достал из шкафа зонтик, шляпку и перчатки…

С тех пор они часто устраивали ночные примерки. Сеньор даже приказал перенести большое зеркало из залы к себе в спальню. Инес подумала, что муж окончательно свихнулся в извращениях со своей черной сукой, но она даже не представляла – до какой степени.

Гардероб сеньоры по ночам переходил в распоряжение рабыни, и неважно, что наряды ей не принадлежали. Она все равно не могла бы выйти в них на улицу. Увидеть себя в зеркале и показаться любимому – этого и так было сверх меры. Горничная не смела ослушаться и по приказу сеньора приносила и уносила платья из гардеробной. Инес ложилась рано и спала до рассвета, ни о чем не догадываясь. Иногда сквозь сон она слышала какие-то шаги, движение в доме, и думала, что это колобродят Антонио и Алиока, приняв рома. Видеть их вдвоем у нее не было никакого желания, и она не показывалась из своей спальни.

Золото шитья, тяжесть бархата и невесомость шелка – все это Алиока могла теперь не только потрогать и рассмотреть, но и примерить. Она себя не узнала, когда, надев платье и перчатки до локтей, в первый раз посмотрелась в зеркало. Там был кто-то другой – не она. Сочетание черной кожи с белым шелком было невозможно, немыслимо тогда в том проклятом Новом Свете.

Алиока разглядывала себя и не могла понять, хороша она или нелепа, раба в господском платье, но, заглянув в глаза любовника, увидела в них восхищение и даже – вдруг – что-то похожее на робость. Алиока раскрыла зонтик и прошлась в спальне из угла в угол, подражая небрежной и расслабленной манере сеньоры. И вдруг медленно, не сводя с Антонио глаз, Алиока подошла к нему, сидящему нагишом на кровати, и властным движением протянула для поцелуя руку в перчатке. И он припал! В следующее мгновение Алиока испугалась и не могла понять, как решилась на такое: игра игрой, но заигрываться не стоит. Однако вышло хорошо: сеньор словно с ума сошел – набросился, целовал, задрал подол и овладел ею перед зеркалом.

С этого времени почти все их свидания проходили с переодеванием. Каждый находил в этих играх свое: Алиока исполняла детскую мечту, Антонио утолял свои фантазии. Их страсть, и без того не нуждавшаяся в подогреве, закипала с новой силой в шелках и кружевах покинутой супруги. Для Антонио две его женщины как бы сливались. А при том, что Инес давно уже отлучила его от своей постели, ночной карнавал будоражил и возбуждал его особенно.

Как-то ночью у Инес разболелся зуб, она не могла заснуть и услышала шаги в зале. Выглянула из спальни и забыла про зубную боль: мимо проплыла Алиока… в ее платье…

Дура-горничная зачем-то призналась хозяйке, что почти все ее вещи побывали на ночных примерках. Инес надавала горничной пощечин и сослала в поля. От Антонио она потребовала, чтобы Алиоку запороли до полусмерти. Но он ответил, что рабыня делала это по его приказу и при его участии, так не собирается ли Инес высечь и его тоже? «Будь ты проклят!» – сказала Инес. На следующий день, возвращаясь с полей, Антонио увидел столб дыма, поднимающийся над домом. Прискакав на взмыленном коне, он нашел на заднем дворе большой костер. Это догорали платья Инес. Она приказала сжечь весь свой гардероб до последней перчатки. Больше она не разговаривала с Антонио, не садилась с ним за стол и старалась не встречаться в доме. Перестала выезжать на прогулки, сидела в своей комнате или в том конце террасы, что удален был от шумного двора и обращен в сторону синих гор. Носила она теперь только пару пеньюаров, избежавших изнасилования, и разговаривала только с детьми.

Чем бы это кончилось, неизвестно, но внезапно все пошло прахом. В Карибском море разразилась «Война за ухо Дженкинса». А началась она с того, что испанский военный корабль «Ла Исабела» арестовал и отконвоировал на Кубу английский бриг «Ребекка» по подозрению в нелегальной торговле ромом. В порту Гаваны на борт «Ребекки» поднялась досмотровая команда под началом капитана Хулио Леона Фандиньо. Он и предъявил обвинение в контрабанде английскому капитану Роберту Дженкинсу. Англичанин, видимо, возражал слишком эмоционально, и испанцам стало обидно за державу. Капитан Хулио Леон Фандиньо выхватил шпагу и отрубил ухо капитану Роберту Дженкинсу. Но этого мало – испанец порекомендовал англичанину передать отрубленное ухо английскому королю Георгу II. С заспиртованным в банке ухом капитан Дженкинс явился на заседание британского парламента и доложил об испанских бесчинствах на Карибах, чем потряс и всколыхнул власти и народ. И вот 20 июля 1739 года английская эскадра вышла из Портсмута курсом на Гавану, и началась очередная англо-испанская война, получившая вышеупомянутое название.

Война шла далеко от владений Антонио, но разрушила его жизнь. Цены на кубинский сахар сильно упали. Антонио разорился, заложил гасиенду, продал два дома в Гаване, дом в Тринидаде и половину своих рабов, но денег выкупить гасиенду все равно не хватало, и тогда он прибегнул к крайнему средству, неприятному и нежелательному, – написал отцу Инес в Испанию. Он надеялся занять денег по-родственному, но дон Матео в займе отказал, а согласился помочь только одним способом – выкупить гасиенду на свое имя. Антонио вынужден был согласиться, иначе семья осталась бы без средств к существованию. К тому же он был уверен, что дон Матео оставит гасиенду под его управлением и все будет по-прежнему. Но он ошибся.

5

Полковник стоял с лопатой посреди поляны, изрытой, будто картошку копали.

– Слушайте, это уже слишком! – взывал он к тростнику. – Это уже не игра без правил! Это просто хаос! Ведь был же череп! Был? Или его не было?

И тут горячая капля пота, катившаяся у него между лопаток, обожгла ледяным холодом. А если не было черепа? Ни черепа, ни Карлоса? И если не было Карлоса, тогда что же было? Была ли Клаудия? Убивал ли он сына? Он поискал глазами могилу, которую для него выкопал, и не нашел. Затерялась, наверно, среди нарытых ям.

Полковник бросил лопату и сел на землю. Вот сейба, вот поле. По крайней мере, это на месте. Значит, есть и дом, и была бабушка… А вот потом – было ли все остальное? Ведь это же дико, если задуматься. Всего этого не могло быть в реальности. Элегуа? Какой, к черту, Элегуа? Какой, на хрен, сын из Одессы? Но если ничего этого не было, значит, его и в психушке не лечили. Ну правильно: не лечили, значит, и не вылечили.

Полковник запутался. Единственное, что он сейчас видел перед собой в реальности, – это поле. И на поле он был один, лишенный всей своей жизни. Только поле существовало определенно, остальное – наваждение? Его женщины, его войны, землетрясения, наводнения – всё нашептала ему листва. Он уже видел, как гаснут одна за другой, будто окна в ночи, картины его жизни – исчезла Милка и с ней Одесса, потом Элена, потом Клаудия… Не стало Анголы, Гаити, Колумбии…

– Подождите! Так нельзя! Не может быть, чтобы из-за одного черепа исчезло все! Куда вы его дели? Даже если черепа не было вовсе, все остальное было! Было, черт вас возьми!

Он бросил лопату и пошел к дому, побежал, ломился в чаще. Хотел скорее увериться, что дом еще там, – тогда, по крайней мере, его детство и его бабушка были на самом деле.

Полковник открыл глаза и сел на диване. Все в нем ныло и саднило, измазанная землей одежда липла к телу невысохшим потом. Лунный свет сочился из окон сквозь полуприкрытые жалюзи. Кто-то сидел на террасе. Полковник не мог этого видеть и не слышал ничего, но знал – там кто-то есть. Он сунул руку под старый мешок, служивший ему подушкой. Пистолета не было. Но он точно помнил, что положил пистолет себе под голову. Искать не стал. Сдерживая прерывающееся дыхание, он подошел к двери, медленно приоткрыл ее и выглянул на террасу. В кресле-качалке сидела женщина – силуэт, едва различимый в лунном свете.

– Вы? – спросил полковник придушенно. Он уже понял, кто это. – Как вас зовут?

Не ответила.

– Я… искал ваш череп и не нашел. Глупо, наверно… А когда я его похоронил, я разрезал ладонь, чтобы капала кровь, – это еще глупее… Просто у меня столько вопросов, а никто не отвечает. Что с вами случилось?

Не ответила, не шевелилась.

– Наверно, вам нельзя говорить. А зачем же вы пришли?

Полковник стоял шагах в двух от нее. Гладкая кожа на щеке блестела, отражала лунный свет. А глаз он не видел.

– Карлос говорил, с вами случилось несчастье. Вы знаете Карлоса?

Не дождавшись ответа, полковник сделал еще шаг и протянул руку. Она отвела плечо, изогнувшись, встала порывисто – полковник вскрикнул и отпрянул – и пошла с террасы, стуча каблуками. На ней было длинное белое платье, простое, с юбкой до щиколоток. Она перешла дорогу и скрылась в тростнике.