Алексей Колмогоров – Сахар (страница 54)
– Какая Клаудия? Здесь нет никакой Клаудии!
– Ваша девушка… Ей нельзя выходить…
– Это моя жена! Ее зовут Алина. Убирайся! И чтобы больше я тебя здесь не видел!
Полковник изобразил самую дружественную улыбку.
– Хорошо. Я понял, твою жену зовут Алина. Она в опасности. Ее ищут. И лучше ей какое-то время не показываться из дома, пока я не приеду и не сообщу, что опасность миновала.
– Это ты! Ты и есть опасность! Я тебя знаю. Ты – тот сумасшедший, что живет возле чертова поля. Вы хотели принести ее в жертву – ты и тот, другой, что раньше там жил!
Новый поворот.
– Это тебе Клаудия рассказала, то есть – Алина?
– Я все знаю! Я не заявил в полицию, только чтобы…
– Чтобы не раскрывать, что удерживаешь девушку у себя незаконно.
– Я не удерживаю! Она не против! Мы поженимся! Убирайся и не приходи сюда. Или я на тебя заявлю!
– Она говорит, что это я был на поле? Она меня видела?
Марио замялся на мгновение.
– …Она не видела лиц тех, кто ее мучил. И потеряла память. Ничего не помнит, что с ней было до того. Но я знаю, что это ты и твои дружки. Оставь ее в покое или сядешь.
– Она не помнит, кто она?
– Она моя супруга – этого достаточно!
– Можно мне поговорить с Алиной?
– Нет! Уходи!
– Я знал ее раньше. Я могу рассказать ей, кто она…
– Она – моя! У нее теперь другая жизнь. Убирайся, или я расколю тебе череп!
Марио сделал пару шагов вперед, замахнувшись битой, но их по-прежнему разделяли закрытые ворота. Полковник отступил, попятился с велосипедом. Он мог бы достать пистолет и настоять на свидании с Клаудией, но уже не видел в этом смысла. Она его не помнит – он убедился в этом окончательно, и вряд ли их разговор что-то изменит.
Полковник сказал Марио как можно дружелюбнее и убедительней:
– Послушай, мне ничего не нужно. Я только прошу, отнесись к этому серьезно. Алине нельзя показываться из дома. Ее ищут. Ты же не хочешь ее потерять?
Марио таращил глаза и раздувал ноздри. Полковник сел на велосипед и завертел педалями и услышал за спиной:
– Отстань от нее, извращенец! Отстань!
В тростнике напротив своей террасы полковник обнаружил «лёжку» Геры – вытоптанный пятачок среди стеблей, через которые был виден дом. Значит, Гера оставлял свой джип с другой стороны поля и пробирался сюда пешком. Сколько дней он тут торчал, сколько часов? И хотя полковник на террасе только пил и дремал в кресле, неприятно ему стало.
Полковник смотрел на свой дом с точки зрения того воображаемого наблюдателя, о котором часто думал в детстве. А в последнее время, как оказалось, он чувствовал на себе взгляд вполне реального шпиона. На что Гера надеялся? Что на террасу вдруг выйдет Клаудия? Или приедет сюда на такси?
Полковник пошел в сторону сейбы и, раздвигая тростник лопатой, рассуждал. Сомнительно, что Марио воспримет предупреждение всерьез и не выпустит Клаудию из дома. Да и сама она не станет сидеть взаперти.
А может, Гера просто не найдет Клаудию? Нет, найдет. Не для того он вернулся с фальшивым паспортом, с риском сесть в кубинскую тюрьму, чтобы просто развернуться и уехать. Найдет. И тогда непременно случится что-нибудь страшное. Чертов сын… Сын…
А может, оставить их? Пусть сами разбираются. Полковник уже не понимал, так ли он хочет, чтобы Гера не нашел Клаудию, или уж пусть найдет? Вдруг она будет счастлива с ним? Нет… Нет… А почему – нет? Потому что она свела Геру с ума.
Под сейбой полковник нашел место у большого корня, где похоронил череп девушки. Шагах в двадцати виднелась оплывшая краями и заросшая травой яма – «могила» Геры. Стена тростника окружала поляну так же, как в ночь выстрела. А там стоял реанимобиль, определил полковник. Тогда он сказал богу: подними его, или игра окончена, – и был услышан. И теперь он заговорил вслух:
– …Здесь я стрелял в сына. Почему-то так хотел Карлос. А тебе это было нужно?
Кивающие венчики тростников.
– Принц! Ваше высочество! – позвал полковник.
Ничто не шевельнулось в общем шевелении листвы.
– Как это все сошлось? Как парень из другой части света приехал сюда, похитил мою Клаудию и оказался моим сыном? И я убил его… И она умерла на этом поле… девушка…
Все свое детство Диего видел это поле из окна, как только просыпался, потом – когда выходил на террасу и сидел с четверть часа, постепенно впуская в себя мир, состоявший из этого же поля и дороги. И позже шел в школу по этой дороге мимо этого поля, а потом возвращался домой по этой же дороге мимо этого же поля. Оно то щетинилось обрубками стеблей в сафру – и тогда мир открывался с террасы до сейбы и до самого горизонта, а то взрастало высоченными стеблями – и тогда мир сужался и ограничивался зеленой стеной. И всегда этот немолчный шелест – то едва слышный, то схожий с шумом штормящего моря.
Став постарше, Диего услышал легенду о сеньоре и его рабыне, отдавшейся ему душой и телом. Сеньор поселил ее в господском доме, купил ей самые красивые платья, и она жила, как госпожа. Но скоро сеньор наигрался и отправил ее работать в поле, и девушка с разбитым сердцем умерла на нем от горя. В семье над этой сказкой всегда посмеивались, как над пошлым анекдотом.
Бабушка, донья Роза Лусия Дельгадо Мора Альварес де Эспиноса-и-Вальдес и де Санта-Клара, последняя хозяйка большого дома с черепичной крышей, с легким сердцем переселилась из него в полевой амбар по воле налетевшей с востока революции. Говорили, что в господском доме ночевал сам команданте Че Гевара перед решающей битвой за Санта-Клару. Бабушка эту легенду не подтверждала, но и не оспаривала.
Дед, дон Мануэль Игнасио граф де Эспиноса-и-Вальдес и де Санта-Клара, лишившись прав на дом и землю, впал в дремотную прострацию и так и пребывал в ней до самой смерти, умудряясь при этом служить бухгалтером социалистического сахарного кооператива, организованного на бывшей его плантации. Отец, капитан армии диктатора Батисты, бежал из страны в ночь, когда революционные отряды вошли в Гавану. И той же новогодней ночью 1 января 1959 года родился Диего, и от этого умерла его мама.
Дед никогда не ходил в церковь, а бабушка ездила по воскресеньям в Тринидад, в кафедральный собор к мессе, но, когда узнала, что ее сына, отца Диего, застрелили в Майами, она еще и в сантерию ударилась. И с того времени уверилась, что виной всех несчастий семьи – это поле. В доме появился небольшой алтарь с оришами и статуей Санта-Барбары. Дед равнодушно принял причуду жены. Он уже ничему на этом свете не удивлялся.
Полковник посмотрел в траву у своих ног и сказал негромко:
– Карлос говорил, она была рабыней. Мы из-за нее маемся тут? Может, надо что-то сделать? Может, я зря закопал ее череп?
Ничто не дрогнуло, не изменилось в близлежащем пространстве, и он взялся за лопату.
– Что с ним делать? Похоронить по-другому? Но я не знаю как. Я еще тогда сказал, что не знаю, и, наверно, что-то сделал не так…
Он уже вырыл несколько ям примерно в том месте. Черепа не было, и полковник стал расширять зону поиска. Копал с остервенением лунку за лункой и разговаривал как бы сам с собой:
– Слушай! Я помню, что спрашивать нельзя – игра без правил и все такое… Но все уже так запуталось, что какие уж там правила…
Бог молчал, полковник копал, черепа не было.
4
Кажется, судьба улыбнулась Алиоке так широко и щедро, как она и мечтать не могла: ее не били, у нее был свой дом и три важные вещи: дети, сахар и сеньор. Но все же до полного счастья ей не хватало одной странности. Она долго собиралась с духом и только на пятом году их «совместной» жизни решилась сказать об этом сеньору. Он сначала ушам не поверил, а потом долго смеялся.
– Платье? Как у сеньоры? Ты знаешь, сколько оно стоит!
– Нет-нет, не такое дорогое! Просто – похожее…
– У тебя есть хорошие платья – два.
– Они простые, для служанок.
– А ты, значит, хочешь, чтобы как у сеньоры?
– Как у сеньоры… Я слышала, можно заказать в городе недорого. Материя попроще, шитье подешевле, но чтобы похожее было… и зонтик белый, и перчатки…
Разговор происходил ночью в постели сеньора.
– И перчатки? И куда же ты собралась в таком наряде? На бал к губернатору?
– Я знаю, что мне нельзя ходить в господском платье. Я не такая дура.
– Так зачем тебе платье, если ты не сможешь его надеть?
– Надеть я смогу, чтобы никто не видел…
– Ты что, сахара объелась?
– Я хочу надеть платье для себя… и для тебя… Больше никто не увидит…
Он долго смотрел ей в лицо.
– И давно ты это придумала?