Алексей Колмогоров – Сахар (страница 51)
– Пойдем?
– Почему нет? И как же все случилось? Он подошел к тебе и что сказал?
– Он сказал… Ладно, это неинтересно. Просто пойдем туда…
Пошли пешком – до университета кварталов пять. И на следующем перекрестке Элегуа еще не услышал, но почувствовал это – волнение пространства, вибрацию эфира, отзывавшуюся в нем и призывавшую его. Он ускорил шаг, и Элена засеменила рядом, он держал ее за руку. И тут послышался бой барабанов –
Он обязан явиться на этот зов, потому что первые раскаты барабанов – ему, первое слово сантеро – ему. И другие боги не сойдут к тем, кто их ждет, без его ведома и согласия, ибо он – открывающий пути и дающий всему начало.
Элегуа свернул в переулок к барабанам и слышал голос Элены издалека, хотя она отставала всего на шаг:
– Зачем нам туда?
Он не отвечал, тащил ее за руку.
– Ты во все это веришь?
Он бы исчез, растворился в воздухе и, бесплотный, полетел бы на гулкий дробный зов, но не хотел ее пугать, разоблачить себя и не слышал ее больше, вошел на человечьих ногах в арку ворот и во двор-колодец, завешанный простынями-парусами до неба. И тут же оказался в круговороте темных лиц. Элену оставил за кругом, но и ее закружило и повело куда-то – она будто отъехала на карусели. У стены трое чеканили традиционный ритм на ритуальных барабанах
В кружении черных лиц, плывущих, смазанных, ее лицо маячило бледным пятном. Он знал, что Элена смотрит на него и все еще видит его человеком, а те, кто кружится с ним, – уже нет. Они узрели его. Он вращался и взлетал, изгибался и содрогался, но не позволял себе оторваться от себя-человека, чтобы не испугать ее. И все равно она испугалась. Он не видел Здесь и Сейчас, но знал Всегда, что она ушла. Ее фигура мелькала в арке и удалялась по улице. И тогда (Всегда) он, не скованный больше ее страхом, отрывался от себя в этом Здесь и Сейчас и становился собой – богом…
Принц Элегуа родился в семье короля Окубере и королевы Ананаки. Их королевство, названия которого история не сохранила, находилось предположительно где-то в низовьях могучей реки Нигер. История появления принца на свет таинственна и противоречива. Возможно, в ней многое придумано, хотя достоверный финал – рождение нового бога – способен оправдать любые сопутствовавшие ему домыслы и фантазии.
Королева Ананаки никак не могла забеременеть. Благородный король Окубере, вопреки обычаю, не стал разводиться с любимой женой из-за ее неспособности родить наследника. А она – тоже благородная женщина – сама умоляла мужа бросить ее и жениться на другой. И однажды ночью Ананаки сбежала от мужа, дав ему свободу. Шла она, шла, пока не свалилась от усталости. И вдруг спелый кокосовый орех упал к ногам ее с пальмы. Ананаки расколола орех, напилась сока и уснула, и во сне с ней заговорила пальма. Благородное дерево сообщило Ананаки, что сок ореха излечил ее и вскоре у нее родится мальчик, но его нужно посвятить пальме, чтобы с ним ничего не случилось. «Да будет благословенна кокосовая пальма!» – воскликнул король, когда Ананаки вернулась домой с благой вестью.
Девять месяцев спустя королева родила красивого мальчика, и счастливые родители, конечно же, забыли обещание, данное благородному дереву.
Принц рос сильным и красивым, непоседой и шалуном. Однажды молодой Элегуа остановился на перекрестке, ощутив странное волнение и душевную смуту, будто услышал зов неведомого из глубин непознанного. Под ногами он увидел кокосовый орех и отнес его во дворец. Родители посмеялись над находкой и сказали, что не видят ничего необычного в этом орехе, но Элегуа зачем-то оставил кокос у себя. В день рождения молодого принца мощный поток света озарил его комнату. Это светился орех. Принц заболел и умер. И стал богом.
О Элегуа! Ориша дорог и перекрестков, притворщик и баловник; без него не начнется ни одно начало, потому что он – владыка всех начал. Он шутник, но опасный, потому что игрок и иногда заходит в играх слишком далеко. Подобно ребенку-переростку, он бывает безжалостен с теми, кто пытается его обыграть. Обманщик, он готов посмеяться над тем, кто молит его указать путь. Он может впасть в ярость из-за пустяка и открыть дорогу к смерти.
О Элегуа! Утомительно видеть все на свете – живыми своих умерших родителей, и себя – мальчишку, и свое рождение, и даже свое зарождение.
Над рекой огней, текущей по улицам Гаваны, парил бог, и видел Элену в свете факелов, и видел их двоих – Элену и Диего – в том же разлитом повсюду маслянистом свете, но тридцать три года назад. Здесь и Сейчас и Там и Тогда слились в одном потоке.
Диего заметил славную девушку в огнях. Толпа уже двинулась по улице, на ходу вытягиваясь в колонну. Девушка металась среди демонстрантов. У нее потух факел. Она тыкалась им в факелы спешивших мимо, но почему-то пламя не возгоралось. Девушка досадливо поджимала губы. Ей хотелось огня. Диего подошел и подставил свой. Ее факел чадил и только, но Диего не сдавался, смотрел с улыбкой, и она, хоть и вертела головой нетерпеливо, все же ответила на его взгляд. Река огней огибала их. Оба факела вдруг вспыхнули ярко.
– Спасибо! – Она уходила с горящим факелом.
– Подожди!
Они бежали вниз по лестнице, будто несли олимпийский огонь. Он потерял ее, метался в толпе и нашел одинокую среди сплоченных студенческих компаний. Шел следом, не приближаясь. Оценивал фигуру.
И в четырнадцатом Элена так же шла одна.
– Родина или смерть! Да здравствует революция! – перекатывалось из одного времени в другое.
Когда в начале потока запевали, протяжный гул голосов стремился над огнями, обгонял идущих и затихал в конце шествия – или в конце времен.
Гомон толпы, перекрываемый хоровыми речовками, долетал наверх к богу будто издалека – он приглушил все звуки, кроме голосов Элены и Диего в восемьдесят первом, и блокировал импульсы всех человечьих голов во всех временах, кроме мыслей этих двоих.
Диего догнал ее в восемьдесят первом и пошел рядом.
– Как тебя зовут?
– Элена.
– Я Диего.
Красивый, подумала она.
– На каком ты курсе? – спросил он.
– На втором. Экономический.
Выглядит взрослее своих девятнадцати, подумал он. И шикарно выглядит.
– А ты?
– И я на втором. В медицинском.
– Но тебе…
– Двадцать два… Я не сразу поступил. Работал санитаром в больнице.
– Почему? Хотел набраться опыта?
– Не то чтобы… Просто хотел немного заработать. А в медицину пойти решил уже в процессе…
Он ничего, кажется, не зануда и не наглый, думала Элена. Поджигатель.
А Диего думал о том, какая она голая.
– Тебе понравилось в больнице? – спросила она.
– Понравилось? Не в этом дело. Там все по-настоящему, люди умирают или живут. А между смертью и жизнью – врач.
Умничает, думала она.
Как она это делает? – думал он, и серия порнографических картинок – она в различных позициях – пронеслась перед его мысленным взором. Картинки яркие, праздничные при всей своей физиологичности, как из настоящих немецких порножурналов. Он покупал их, рискуя, у одного ловчилы в баре возле гостиницы «Гавана Либре». А ведь она похожа на немку, подумал.
А она думала: жаль, что подружки потерялись где-то, а то бы увидели его с ней рядом, – и сказала:
– Да, медицина – это перспективно.
– А ты? Почему экономика? – спросил и подумал: не поняла, кажется, про больницу. Дура, что ли? Нет вроде бы…
– Хочу работать в туризме. Это интересно – общаться с разными людьми, с иностранцами, – сказала и подумала: зря про иностранцев. Решит, что я ради шмоток…
Шли среди факелов, несли факелы. И тот поэт, кому пылали эти факелы, скакал верхом в предшествующем веке на звуки канонады, чтобы увидеть битву. Никто его туда не звал, не гнал. Генералы свободы берегли ее певца, а он на коня и в бой – Хосе Марти…
Почему он ко мне подошел с этим своим огнем, почему побежал за мной? – думала она в две тысячи четырнадцатом. Говорил потом, что длинные ноги и бедра заметил и представил себе, какая она голая. Всегда думала, что он это не всерьез, а так, чтобы отвязалась, а теперь думала, что, кажется, правду говорил: бедра, и больше ничего… Сволочь…
Факелы отгорели и чадили. Поэт пришпоривал коня…
– А ты помнишь что-нибудь из Марти? – спросил он.
– Учили в школе, но уже все забыла.
– А я недавно перечитывал.
Нет, только не это, думала она.
Но это случилось – он стал декламировать что-то из Марти, негромко, не пытаясь перекричать толпу. Она думала – господи, какое же лицо мне сделать? Как полагается умной девушке слушать очумевшего парня с его дурацкой декламацией?
А в четырнадцатом думала – как же она не поняла, куда смотрела, ведь сразу же было ясно, что он такое с этими стихами.
Когда же это кончится, думала в восемьдесят первом. Она поглядывала по сторонам – не замечает ли кто-то, что ее чокнутый парень читает стихи. Но никому не было дела.
Он отработал номер и улыбался. И она улыбнулась.
Дура, думала она в четырнадцатом, ведь у него на лбу было написано, что он непременно выкинет что-нибудь несовместимое с человеческой жизнью. Так и случилось… Думала – и как же, пережив тот позор, она простила его, и снова вышла за него замуж, и прожила всю жизнь, чтобы пережить новое предательство, думала – и оба раза это случилось где-то там, за горизонтом, где он прятался от нее в холерных бараках, африканских окопах и руинах землетрясений, думала – а что, если предательств было больше? Просто она знает только о двух. До сих пор эта мысль не приходила ей в голову. Думала – что зря отказалась от предложения Карлоса просмотреть всю его жизнь, узнать все его тайны, думала – нет, не зря, не хотела она знать ничего о той заокеанской шлюхе, разбившей их брак в самом начале, о той, ради которой он совершил самый нелепый поступок, опозоривший ее, – тот дурацкий прыжок из одной судьбы в другую…