Алексей Колмогоров – Сахар (страница 29)

– Значит, вышлют за незаконный ввоз пациентки…

– Она кубинка – ей можно…

– Идиот самонадеянный! Кто тебе это сказал? – Полковник потерял терпение.

– Я говорил ему, что он идиот! – вставил водитель, распознав интернациональное слово.

Гершвин смотрел на полковника. Чего он хочет? Почему пришел один? Не привел полицию? Значит, не хотел их сдавать? Может, он сам думает уплыть с острова? Но он не спросил ни о чем, а сказал по-русски:

– Не мешайте. Просто не мешайте. Когда мы уйдем, я оставлю вас и водителя здесь связанными. А когда выйдем в нейтральные воды, позвоню в полицию и сообщу, где вы. Только не мешайте мне.

Владимир вскочил, выкрикнул зло:

– Говори по-английски! Я не понимаю, о чем вы там договариваетесь!

Полковник сказал по-английски:

– Это безумие. Ее нельзя увозить.

Гершвин не ответил и ушел в отсек.

Водитель страдальчески всхлипнул. Спросил с надеждой:

– Вы полковник? Вы из полиции? Вас будут искать?

Ночью Гершвин дремал в отсеке возле Клаудии. Просыпался каждые четверть часа и прислушивался к тарахтенью генератора. Держал ее за пальцы и смотрел в лицо, которое узнавал вообще-то с трудом. То есть он, конечно, узнавал ее, и все же это была не она. Он ни о чем не жалел, но понимал, что выбрал дорогу, с которой не свернуть. Либо он увезет ее отсюда и спасет, либо не увезет и погубит. И себя – тоже.

Бедная мама. Она предупреждала его. Обожаемая мама, которой он звонил каждый день, всегда говорила, что все яркое – обман, что в каждом пиру – похмелье, а в каждом веселье – печаль. Мама… Это разобьет ее сердце.

Мама давно уже жила в Нью-Йорке, одна после смерти отца. Она никогда не примет его выбора. Черная невестка, черные внуки? Нет, она не была расисткой. Еще пионеркой плакала над участью Анджелы Дэвис. У нее, уроженки многоликой Одессы, толерантность была в крови, и она с пониманием относилась к любым союзам, если только это не касалось ее сына. Скорее всего, она хотела бы видеть рядом с ним скромную русскую девушку, согласилась бы и на еврейку из Бруклина и смирилась бы даже с полькой, но черная – нет. Со всей толерантностью – но нет. Гершвин прямо видел ее лицо, беспомощное и жалкое, когда он пацаном приходил домой с разбитым носом в разорванной куртке. Она не понимала, как ее мальчик мог драться на улице. Она не поймет, почему ее мальчик полюбил чернокожую. Разве мало на свете других девушек для любви? Беспомощное мамино лицо. Оно отравляло Гершвину картину счастливого будущего.

А тут еще этот безумец. Как она могла с ним спутаться? Хотя чему здесь удивляться? Гершвина тоже вряд ли кто-нибудь признал бы сейчас нормальным. Клаудия притягивала психов. Гораздо больше Гершвина удивляло, что полковник такой старый. Пятьдесят! Зачем ей понадобился этот дед? Она ведь могла любого пальцем поманить.

В сумке полковника Гершвин нашел золотую цепочку, немного куков, доллары и два телефона, выключенные, с вынутыми батареями, и это лишний раз доказывало, что полковник сам скрывался и не хотел никого привести сюда. Он отказался дать пароли, и Гершвин не настаивал. Что у него там – какая разница.

Ночью Гершвина у Клаудии сменил доктор Владимир. Привязанный за руки полковник устраивался на тряпке перед бампером рядом со спящим водителем. Гершвин подошел, спросил по-русски:

– Как вы все-таки нас нашли?

– Эти пещеры на учете в генеральном штабе вооруженных сил как природные объекты, подходящие для использования в случае войны. Лет десять назад на учениях по гражданской обороне здесь располагался мой полевой госпиталь.

– Прямо здесь?

– Прямо здесь. А в соседнем гроте, где стоит твой джип, был штаб госпиталя.

– Так вы и джип видели… Ну хорошо, знали вы про эти пещеры, но как поняли, что мы здесь?

– Мне подсказали.

– Кто-то еще знает?

Полковник покачал головой, и Гершвин понял, что лучше не углубляться.

– Она… должна жить, понимаете?

Полковник посмотрел на Гершвина, будто впервые заподозрил в нем живую душу.

– Помогите мне, – продолжал Гершвин. – Вместе мы спасем ее. Вы представить себе не можете, чего мне стоило нанять яхту на Гаити, найти там оборудование…

– О! Это я как раз хорошо себе представляю.

– Ну да, вы же только что оттуда…

– И как же тебя там не убили?

– Я знаю серьезных гаитян в Нью-Йорке.

– И с маскировкой круто придумал.

– Это просто. Заранее купили краски, заготовили трафареты и в ближайших кустах за городом покрасили под телефонную компанию.

Полковник покивал уважительно.

– Если бы не этот шторм, мы уже были бы в Майами. Вы можете уйти с нами, если хотите, а если не хотите, не мешайте. Главное, чтобы она жила…

Полковник снова покивал:

– Главное, чтобы она жила… Ты умный парень. Все продумал, кроме одного: в Штатах ей не помогут. Нигде это не лечится. Я врач, я знаю. Нужно отвезти ее в одно место. Там она поправится.

– Какое место? – спросил Гершвин машинально.

Но уже понял, что зря спросил. Лучше бы этого сумасшедшего не провоцировать.

– Поле сахарного тростника.

– Поле? Поле чудес в стране дураков… – сказал Гершвин.

– Я знаю эту песенку. Это из фильма про Буратино. Я понимаю, что тебе трудно в это поверить, но на том поле ей должны помочь.

– Кто?

– Неважно. Просто поверь мне. Это поле сахарного тростника, самого высокого в округе. И сейба там растет. Ты знаешь, что такое сейба?

– Дерево…

– Дерево. Большое. Его видно с башни Манака Изнага. Ты же был на той башне в сахарной долине?

– Был. Откуда вы знаете?

– Тебе надо на поле. И ей туда надо. Поверь мне, просто поверь…

– Угу… – Гершвин смотрел себе под ноги. – Ладно. Поговорим завтра.

Он пошел в кабину и услышал за спиной, как полковник сказал негромко по-русски:

– Ну вот, я все сказал ему…

И обращался он явно не к спящему водителю.

Сумасшедший, подумал Гершвин.

Утром, пока все спали, Гершвин вышел из пещеры и, еще не видя моря, уже слышал его, и море штормило. Он набрал номер и успокоил капитана яхты, бившегося в истерике, напомнил ему, что, пока тот сидит в яхт-клубе и пьет, он ничем не рискует. Вернувшись к реанимобилю, он послушал дыхание Клаудии и поставил телефон на зарядку.

Наверху сразу ударил порыв теплого ветра, к берегу бежали белогривые волны, а от берега улетали лохматые тучи. Третий день они здесь, третий. В любой момент сюда может забрести кто-то из местных или турист. Нашел же их полковник…

Гершвин посидел у обрыва, подышал морским ветром.

Подойдя к пещере, он сразу заметил, что полог растительности, закрывающий вход, грубо разорван, и от входа по траве тянутся свежие следы протекторов. С пистолетом в руке он заглянул внутрь. Реанимобиля не было. Ну вот, теперь всё, всё… – подумал он, как будто раньше было еще не всё. Чертов псих-полковник! Недооценил его Гершвин. А Владимир, а водитель? Они заодно с психом? Нет, вряд ли. Владимир хочет в Юму, значит, не уехал бы отсюда по доброй воле. Видно, полковник как-то освободился и отобрал у Владимира свой пистолет. И теперь они едут неизвестно куда не менее получаса.

Добежав до соседнего грота, Гершвин с облегчением нашел свой джип на месте и в исправности. Почему полковник оставил ему машину на ходу?

А телефон, его телефон – он уехал в реанимобиле…

6

Тринидад-де-Куба возник, как декорация к фильму о пиратских кладах. Черепичные крыши взбирались по склону холма к собору. Миновав город, джип вдруг воспарил на вираже, и открылась долина сахарных полей с островками королевских пальм, картинно обрамленная синими горами. Машина стремительно скатилась вниз по серпантину до самого дна, где тростники по обе стороны дороги заслонили горы. Еще через четверть часа над тростниками проросла башня Манака Изнага – серая, замшелая, как ствол старого дерева.

Гершвин гнал джип из табачной долины в сахарную уже восьмой час. Задержался на заправке, так что догнать реанимобиль не удалось. Все это время за рулем Гершвин думал: только бы этот бред полковника про башню и поле оказался правдой, только бы он действительно собирался сюда, в окрестности башни, а не болтал это специально по-русски, чтобы сбить его со следа.