Алексей Коблов – Сияние. Прямая речь, интервью, монологи, письма. 1986–1997 (страница 33)

С.: А ты не думал, что подобные требования логичней и честнее начинать с самого себя?

Е.: Думал. Я не оправдываюсь, но… видишь ли, какая у меня ситуация. Всю жизнь всеми своими действиями — и творчеством, и всем прочим — пытаешься доказать себе, что ты — не говно. Что ты — МОЖЕШЬ. Что ты «ХОРОШИЙ». Понимаешь, о чём я говорю? У меня постоянно так — доказываешь-доказываешь, что чего-то стоишь, что имеешь право на бытие, вылазишь-вылазишь из этого дерьма, и тут твои же близкие или сама реальность возьмёт да и даст тебе понять: «ДА ТЫ ЖЕ — ГОВНО, ПАРЕНЬ!» Тут у меня тормоза и срываются. Особенно же меня злит то, что окружающие не хотят (именно — НЕ ЖЕЛАЮТ) — сделать, решиться на ЧУДО, прыгнуть через голову, через луну! Мне, сука, всегда было (да и будет, наверное) ОБИДНО — ведь всё могло бы и может быть СОВСЕМ ИНАЧЕ — только б спичку к фитилю поднести! Нет, всем и так неплохо. Мне всегда было МАЛО — всего было МАЛО! Я не понимаю слова «неплохо» — оно перечёркивает всё, что ЗАЕБИСЬ. У меня, видно, уж характер такой — истерический и жадный. МАЛО мне, когда всё «более-менее». Хочу, чтоб ЛЕТАЛО просто всё от восторга в седьмые небеса! И надо сказать, что это у меня иногда получалось. Испытывал я это. И не раз. И в этом я — счастливый человек, хоть и стыдно мне за все мои гадости и глупости.

Мне вот в последнее время кажется, что вся моя вина и беда в том, что в силу потакания своему характеру я упустил возможность встретить, найти ещё одного или там… двух, таких же как я, безумных и безобразных. И вот взяли бы мы вдвоём или втроём (один я не потянул — не хватило, как выяснилось, мочи) и создали, воздвигли бы нечто столь ВЕЛИКОЕ, ЧУДЕСНОЕ, СИЛЬНОЕ и ЖИВОЕ — песню, идею или просто — чувство, импульс — то, что просто НЕ ПОЗВОЛИЛО бы произойти тому, что столь печально произошло со всеми нами, со всем нашим забвенным миром. Один — это уже здорово. А двое — это же СОКРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА, это — воля, которой можно вселенные взрывать и воздвигать, с которой можно сказать солнцу — «Подвинься». Я это серьёзно говорю. И то, что я допустил нынешнее повсеместное унижение и уничтожение Духа — в мировом масштабе, в этом моя страшная вина.

С.: Ты серьёзно считаешь, что вы могли бы всё исправить?

Е.: Несомненно смогли бы. Во всяком случае — отдалить этот конец. А там, глядишь, кто-нибудь заметил бы нас. Подставил бы, так сказать, плечо. Но… не нашёл я людей, способных потянуть такое. Все же вокруг — БЛАГОРАЗУМНЫЕ! Или — самоуниженные и самооскорблённые. Вся тут беда в том, что никто не страдает центропупием, никто не верит в то, что он — всесильный, что он — центр Вселенной, в той же степени, в которой им является и одуванчик, и лимон вот в моём стакане с чаем… и любая точка во Вселенной. Никто не верит, НЕ ЗНАЕТ то, что всё в этом мире прочно и очевидно завязано и зависимо. Каждый твой шаг, каждое твоё действие, твоё слово неукоснительно меняет и преображает ВЕСЬ МИР. Вот мы сейчас сидим, говорим — а где-нибудь в Америке от этого горы валятся. Понимаешь? Каждый — хозяин Вселенной. Каждый, для кого это — ТАКОВО. Если ты веришь в то, что ты СПОСОБЕН, что ты МОЖЕШЬ менять мир, что от тебя зависит ВСЁ, ты приказываешь горе — и она движется. Она не может не сдвинуться. Ей ничего больше не остаётся.

С.: Ты в это веришь?

Е.: Я это ЗНАЮ. Знаю и умею.

С.: И что захочешь, то и будет?

Е.: Будет, если на твою волю не найдётся более сильной. Но никому это не нужно! Никто не хочет или не может (что то же самое) себе позволить — быть ответственным — ответственным за всё. За себя хотя бы! Позволить себе быть не то что СВОБОДНЫМ, а хотя бы — просто счастливым. Счастливым не освинелым удовлетворением, а — детским чистым восторгом от факта собственного существования вот здесь и именно сейчас! Всё, что я говорю тут, и без меня уж тысячи лет известно, но мне удивительно и досадно, что никто этого не скажет, если мне взять сейчас и застенчиво промолчать! Ведь всё, что будет сказано, будет сказано всенепременнейшими мозговитыми критиками, матерыми христианами, а также вечно терпящими, ожидающими, призывающими, недомогающими и прочей косоротой публикой! Нет чтобы взять и сказать: СТОП! И оказаться — дома. Все будут долго и протяжно ныть, кусать пальцы, ждать, терпеть, воздавать, созидать… Ей-богу, человека ДОЛЖНО БИТЬ! БИТЬ ЩЕДРО И ОТЧАЯННО!

С.: А вот если…

Е.: Вот погоди. Я всё думаю о том, что наговорил про творчество — что в момент преодоления оно излишне. Тут я, наверное, всё-таки в чём-то соврал. В момент освобождения Настоящее творчество, может быть, и начинается. Но уже не искусство в обычном понимании. Видишь ли, в нынешней ситуации это всё равно невозможно. Всё уже втоптано в грязь и обосрано, и вообще — если истина там, где «времени больше не будет» — то здесь только время теперь и будет.

С.: Начиная с года 88-го в твоём творчестве стали явственно прослеживаться этакие русско-народные гармонии, интонации. И чем дальше, тем…

Е.: Я понимаю, о чём ты хочешь спросить. Я сразу скажу, что если ты решился творить и стал в себя погружаться, то неминуемо — НЕМИНУЕМО — придёшь к неким собственным корням. И к национальным. И дальше… глубже… к общечеловеческим. И ещё глубже, наверное! Тут даже не надо никаких усилий нелепых прилагать, это само собой, самым естественным образом происходит. Изнутри. Словно в водоворот попадаешь. В воронку. Надо только найти в себе силы добраться до этого Потока, войти в него, а остальное — само придёт. Со мной всё именно так произошло. Я уверен, что у Янки то же самое. И у Башлачёва. И у Ромыча. Да и на Западе то же самое. Рок-н-ролл — это действительно народная музыка последних там… лет 30. Вообще всё, что делается честно, изо всех сил, отчаянно и здорово, — всё народное.

С.: А вот скажи, как ты относишься, извини за дурацкий вопрос, — к наркотикам?

Е.: Хорошо отношусь! ОЧЕНЬ хорошо и трогательно отношусь.

С.: А сам?

Е.: И сам. С некоторых пор вообще ни от чего не отказываюсь. И трава — хорошо, и водка — отлично, и… Я вот мечтаю ЛСД достать, да не даётся он мне в руки. До смешного. Самым натуральным образом.

Видишь ли, я очень Сида Барретта понимаю. И не вижу никакой трагедии в том, что с ним произошло. Наоборот. И всех «junkie» понимаю. Я и сам такой. «Rock’n’Roll junkie». Рок-н-ролл — ведь тоже дверь. Трамплин. Бумажный самолётик. «Вертолёт без окон и дверей», «Трамвай до ближнего моста». Всё, что помогает крушить эти картонные Месопотамии, взрывать все эти трёхмерные декоративные хлопушки, все эти кастанедовские «описания», — всё хорошо! Всё — зерно на мельницу. Тут главное — как самому к этому относиться. Всё от себя самого зависит. Я вот сам, последние месяца 3, — как минимум, раз в 2 дня психостимуляторов нажираюсь. И хорошее, я скажу тебе, это дело! Конечно, лучше достигать достигаемого самому, собственными силами — но это же в нашей ситуации смехотворно или требует массы времени. Я скажу тебе по секрету — нет у меня лишнего времени на ожидание и возведение из кубиков пластмассовых пирамид Хеопса. Не за этим я здесь. И, кроме того, я с детства не любил мерить ступени шагами — я всегда перескакивал. Зачем ворочать колеса, если есть три волшебных слова: «Крибс-крабс-бумс!»

Впрочем, каждому — своё, разумеется. Как это у Стругацких — «медленно ползи, улитка, по склону Фудзи, вверх до самых высот» или что-то вроде этого (это эпиграф к «Улитке на склоне»). Я вот не верю, что, медленно ползя по склону Фудзи, можно добраться хоть до каких-нибудь ничтожных бугорков или даже до подножия. В наши дни, во всяком случае. Считаю так, что, как ползёшь, так и будешь ползать, хоть жизнь, хоть 100 жизней, пока совсем не охуеешь от своего ползания. И вот в этот момент, если вдруг встанешь и огласишь на все четыре стороны — «СТОП!» — вот в этот момент на вершине Фудзи и окажешься… Да и где угодно, если хватит на это радости и свободы.

С.: А как ты видишь будущее — этакий апокалипсический вопрос.

Е.: Какое будущее?

С.: Ну, допустим, нашей контркультуры. «Контр Культ Ур’а» посвящает сей проблеме многие страницы.

Е.: А её нету — контркультуры. Вообще ничего этого нет — ни культуры, ни контркультуры, все это — цацки. Всё это «кукольные шашни» — по выражению доблестного Манагера. Нету этого, и не было никогда. Размышлять о таких понятиях, как «культура», «контркультура» и прочих мифических глобальностях, — то же самое, что, по выражению Чжуан Чжоу, «любоваться небом через соломинку».

С.: Ну, а будущее рока?

Е.: У нас? Такое же, как и там. Будут время от времени всплывать из небытия наши отечественные Роки Эриксоны, Нилы Янги, Скай Сэксоны — давать где-нибудь в ДК МЭИ или в общаге № 5 новосибирского Академгородка трогательные сейшена для ста человек, после которых будут нажираться водки, купленной у таксистов — «на фаре». Будут размазывать зычные слёзы и слюни и зычно доказывать себе и присутствующим убедительные истины типа: «А рок-н-ролл всё-таки жив!» или там… «Мы вместе!» Будут крутить наши записи, как мы сейчас крутим Love или Shocking Blue, мечтать и щупать вечность влажными вялыми руками. Ругательски ругать попс и бешено ликовать по случаю рождения какого-нибудь очередного «хуй забея». Так и будет. Оно, кстати, и сейчас уже таково.