Алексей Кирсанов – Глобальное потепление (страница 9)

«Михаил…» – тихо сказала она. Не «Владимиров». Он взглянул. «Спасибо… что пришёл. Рисковал». Он лишь кивнул, снова уставившись в свечу. Но уголок его рта дрогнул. Почти незаметно.

Внезапно над домом с оглушительным ревом пронёсся вертолёт. Свет прожектора на миг пробил щель в шторах, прочертив по потолку слепящую полосу, и исчез. Гул стих вдалеке. Настя вздрогнула, прижалась спиной к дивану. Михаил не шелохнулся.

«Спасают кого-то…» – прошептала она.

«Или констатируют ущерб», – добавил он мрачно. Но уже без прежней язвительности. Констатация факта.

Островок среди потопа держался. Хрупкий, освещённый единственной свечой, наполненный запахом дешёвого чая, мокрой шерсти и тушёнки. В нём не было надежды на спасение мира. Была только усталость. Тень благодарности. И тихое, робкое признание, что в этом стремительно тонущем мире они, такие разные, были уже не совсем чужими. Звуки спасательных вертолётов за окном напоминали: хаос не закончился. Он ждал за тонкими стенами квартиры. Но здесь, сейчас, они были в относительной безопасности. Им было тепло. У них была еда. Им было… не одиноко. Это было так мало. И так бесконечно много в мире, где сама земля уходила из-под ног.

Глава 12: Начало исхода

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Небо, вместо свинцового колпака, стало грязно-серым, низким и тоскливым. Тишина, наступившая после многодневного рева воды, была не облегчением, а гнетущей. Она обнажила масштаб разрушений. Москва предстала городом-руиной, но не от бомб, а от воды.

Грязь: Она была повсюду. Толстый слой липкого, зловонного ила, принесённого потоками, покрывал улицы, тротуары, ступени подъездов, машины. Цвет – от грязно-коричневого до чёрного, с мерзкими радужными разводами мазута и масла. На ней отпечатались следы сапог, шин, лап бездомных собак, искавших хоть что-то съедобное. Запах стоял невыносимый – смесь разложившегося мусора, фекалий из переполненных канализаций, химикатов и гниющей органики.

Вода отступила, оставив после себя гигантские свалки хаотичного хлама. Перевёрнутые мусорные контейнеры, их содержимое размазано по кварталам. Мебель из затопленных квартир: диваны, кресла, матрасы, пропитанные грязью, торчащие из сугробов ила. Обломки киосков, рекламные щиты, вырванные с корнем деревья, застрявшие в решётках ливневок. Пластиковые бутылки, пакеты, обрывки одежды – всё это висело на кустах, заборах, низких ветках уцелевших деревьев, как жуткие новогодние украшения.

Сломанные машины стояли повсюду – покорёженные, с разбитыми стёклами, заполненные доверху коричневой жижей. Некоторые были смяты упавшими деревьями или рекламными конструкциями. Другие – просто брошены посреди улиц, превратившихся в русла рек, теперь застывшие в грязевых потоках. Эвакуировать их было нечем и некуда. Они стали немыми памятниками потопу, ржавеющими остовами.

Лифты молчали. В подвалах и на первых этажах многих домов стояла вода – тёмная, застойная, рассадник болезней. Электричество давали урывками, по часам. Водопровод работал с перебоями, вода шла ржавая и с запахом. Интернет и мобильная связь были роскошью. Город дышал на ладан.

Стихийные лагеря появились почти сразу. Не в парках – те были превращены в болота. А у вокзалов, у уцелевших станций метро (не всех), на широких, но грязных площадях. Беженцы. Но не из соседних районов Москвы. Эти люди пришли с юга. Из Ростовской, Волгоградской, Воронежской областей, из Калмыкии. Их было видно сразу:

Одежда потрёпанная, часто слишком лёгкая для московской погоды, покрытая дорожной пылью поверх грязи потопа. На лицах женщин – платки, защищающие от солнца юга, здесь выглядевшие чуждо.

Запавшие глаза, обветренные щёки, выражение глубокой усталости и немого вопроса. Они не просили милостыню громко. Они сидели на узлах – мешках с остатками пожитков, старых чемоданах на верёвках – и смотрели на чужой, разрушенный город с тихим отчаянием. Их дети, бледные и кашляющие, жались к ним.

Шёпотом, монотонно, они рассказывали тем, кто готов был слушать (а таких было мало): «Земля – пыль. Колодцы – сухие. Скот – подох. Последний урожай сгорел ещё прошлым летом. Дома оставаться – смерть. Думали, в столице… помощь. Работа. Хоть вода…» Их глаза безнадёжно скользили по грязи, мусору, сломанным машинам. Москва, о которой они мечтали как о спасении, сама лежала в руинах и не могла помочь себе.

Никто не организовывал эти лагеря. Никто не раздавал пайки, воду, медикаменты. Иногда подъезжала полицейская машина, включала громкоговоритель: «Граждане! Не создавайте помех! Обращайтесь в центры соцобслуживания по месту…». Адрес кричали в пустоту. Центры были переполнены, не работали или тоже затоплены. Власть была где-то далеко, занятая подсчётом ущерба и спасением «важных объектов». Контроль таял, как грязный снег.

Михаил и Настя вышли из квартиры Михаила на третий день после отступления воды. Необходимость: вода почти кончилась, еда – на исходе. Настя, несмотря на боль в ноге, настаивала идти. «Надо видеть. Надо… понять».

Они шли по своему району, преодолевая отвращение. Сапоги вязли в липкой грязи. Запах заставлял сжимать горло. Настя смотрела на сломанные детские качели в парке, на выброшенные на помойку семейные фотоальбомы, пропитанные грязью. Михаил видел трещины на стенах домов, осевшие асфальтовые участки – подмытые фундаменты.

Они дошли до площади у метро. И увидели их. Лагерь. Человек сто. Тихий. Пыльный. Глаза беженцев с юга смотрели на них без надежды, с тупой покорностью судьбе.

«Боже…» – прошептала Настя, хватая Михаила за рукав. Её пальцы вцепились в ткань. – «Это же… те, кто бежит от засухи. Кто писал мне… просил помощи…»

«И нашли потоп, – мрачно констатировал Михаил. Его научный мозг видел картину целиком: Юг – в огне засухи. Север – в воде потопов. И волны миграции, накатывающие на острова рушащейся цивилизации. – Это только начало, Настя. Только начало».

Она не отпускала его рукав. Не для опоры. Это был жест солидарности. Обоюдного понимания. Их связь, родившаяся в удушливой мгле пожаров, скреплённая в ледяной воде потопа и чаепитии в свечном свете, теперь закалялась в грязи и отчаянии этого лагеря. Они видели одно и то же: крах системы. Не природный катаклизм сам по себе, а неспособность человеческого мира ответить на него. Бессилие власти. Равнодушие тех, кто ещё держался на плаву. Страдание тех, кто потерял всё.

«Что делать?» – спросила она тихо, глядя на плачущего ребёнка, сидящего на грязном узле.

«Выживать, – ответил Михаил с жестокой прямотой. – День за днём. Помогать, если можешь. Но не ждать спасения сверху». Он посмотрел на неё. В её глазах не было прежнего идеалистического огня. Был холодный, стальной блеск понимания. И решимость. Та же, что гнала её на митинги, но теперь лишённая иллюзий.

«Значит… начинаем отсюда?» – она кивнула на лагерь.

Он тяжело вздохнул. Циник в нём кричал, что это бессмысленно. Но человек, который рискнул жизнью, чтобы найти её на Дубровке, молчал. Он кивнул. Коротко. «Начинаем».

Они подошли к группе женщин у разбитого фонтана (теперь – лужи грязи). У Насти в рюкзаке была половина их скудного запаса сухарей и бутылка с кипячёной водой. У Михаила – знание о том, где ближайшая уцелевшая колонка с относительно чистой водой (он видел спутниковые снимки дренажа района). Это было ничто. Капля в новом море человеческого горя. Но это было действие. Их совместное действие.

Ливни стихли, оставив после себя грязь, руины и первые всходы хаоса. Начался исход. Исход с выжженного юга в затопленный север. Исход из иллюзий в суровую реальность выживания. Михаил и Настя стояли у его истоков. Их связь уже не была случайной искрой или вынужденным союзом в беде. Это была хрупкая, но крепкая нить, протянутая между двумя людьми на краю пропасти, в которую неумолимо сползал весь их мир. Они понимали: потоп был лишь первым актом. Главное – было впереди. И они шли навстречу этому «главному» вместе, шагая по грязи апокалипсиса.

Глава 13: Холодный удар

Жара, пыль и гнилостный запах потопа ещё не успели въесться в камни Москвы, как пришло новое безумие. Оно приползло не с юга, а с севера и запада. Сначала – как странные новости, почти невероятные. Потом – как ледяное дыхание за спиной.

Михаил сидел в своём кабинете. Электричество давали два часа в сутки, и он использовал их с фанатичной жадностью учёного, видящего подтверждение самого страшного кошмара. На экране, питаемом от трещащего генератора в коридоре, бушевали не огни пожаров или воды. Бушевали цифры. Данные со спутников, дрифтеров в Атлантике, глубоководных буев.

Температура поверхности моря (SST): Гигантское синее пятно аномалии расползалось на восток от Ньюфаундленда. Там, где должен был быть тёплый язык Гольфстрима, несущий жизнь в Европу – холод. На 5, 7, местами 10 градусов ниже нормы.

Скорость течений: Векторные карты показывали жалкие, вялые потоки. Основная струя Северо-Атлантического течения – преемника Гольфстрима – распалась на жалкие ручейки, закручивающиеся в холодных водоворотах. Красные стрелки силы и направления потускнели, сменились бледно-голубыми, едва заметными линиями. Движение гиганта остановилось.

Солёность: Критическое падение. Талые воды Гренландии, льды Арктики, чудовищные ливни над океаном – всё это опреснило воду. Лёгкая, пресная вода оставалась на поверхности, не опускаясь в глубину. Термохалинная конвейерная лента, двигатель Гольфстрима, встала. Данные не оставляли сомнений. Его модели, самые пессимистичные, оказались оптимистичными. Гольфстрим остановился.