Алексей Кирсанов – Глобальное потепление (страница 8)

Выход из коллектора – на окраине Дубровки. Картина была хуже, чем в новостях. Район – озеро. Двухэтажные склады почти скрыты. Вода лизала балконы пятиэтажек. Плавали машины, контейнеры. На крышах – люди. Крики о помощи тонули в грохоте. Адрес склада Насти – старая двухэтажная постройка из красного кирпича в промзоне. Первый этаж – под водой по самые окна. Крыша – пуста.

«Верхний этаж…» – пронеслось у Михаила. Возможно, чердак? Слуховое окно?

Он нашёл лодку. Надувную, перевёрнутую, прибитую к решётке забора. С трудом перевернул, нашёл одно весло. Вскарабкался. Грёб сквозь плавающий хлам – доски, пластиковые бутылки, тряпки. Вода забрасывала грязные брызги в лицо. Течение норовило развернуть лодку. Он подплыл к дому Насти. Окна второго этажа – закрыты. Одно – разбито. Внутри – темнота.

«Настя! Соколова!» – закричал он, голос сорвался от напряжения. Только рёв воды в ответ.

Привязал лодку к водосточной трубе (шаткой, грозившей оборваться). Влез в разбитое окно. Темнота, холод, запах сырости и… бензина? Пролитое топливо из генератора? Фонарь выхватил хаос: плавающие коробки с масками, перевёрнутые столы, вода по щиколотку на полу. И тишину. Гнетущую.

«Настя!» – снова крикнул он, страх сжимая горло.

Топот. Сверху. По лестнице, ведущей на чердак. Спускалась фигура. Босиком, в мокрых джинсах и свитере. Лицо – бледное, в царапинах. В одной руке – фонарик, в другой – монтировка. Глаза – огромные, дикие от адреналина и усталости. Увидев Михаила, она замерла. Не веря.

«Владимиров?.. Ты?.. Как?..» – голос хриплый, срывающийся.

Он шагнул к ней, вода хлюпала под сапогами. «Ты цела? Ранена?» – его голос звучал чужим, резким от волнения. Он сканировал её взглядом: нога в крови? Рука неестественно вывернута?

Она машинально потрогала царапину на щеке. «Цела… Просто… вода поднялась быстро. Генератор заглох, топливо пролилось… Я на чердаке…» Она опустила монтировку. Дрожь пробежала по её телу – от холода, от снятия напряжения. Михаил снял рюкзак, достал термоодеяло из аптечки, сунул ей в руки. «Накинь. Быстро». Сам полез в рюкзак за бинтом, увидев кровь на её ноге.

Она закуталась в серебристую плёнку, смущённо отстраняясь, когда он попытался осмотреть глубокий порез на голени. «Сама… Я сама». – пробормотала она, беря бинт. Он отвернулся, давая ей пространство, чувствуя глупую скованность. Они были чужими людьми, внезапно брошенными в интимность выживания. Он видел её уязвимость – без маски активистки, без гнева. Она видела его – мокрого, грязного, с глазами, полными нехарактерной тревоги. Не учёного. Человека. Пришедшего за ней.

«Почему?» – спросила она тихо, завязывая бинт, не глядя на него. – «У тебя же высокий этаж. Безопасно».

Михаил посмотрел в разбитое окно, на бурлящее коричневое месиво за ним. На свою утлую лодку. «Увидел новости. Про Дубровку. Подумал… что ты могла быть здесь». Он не сказал «испугался». Не сказал «не мог не прийти». Сказал сухо, но правду. «Собирайся. Вода может подняться ещё. Или этот дом рухнет. Надо уходить. Сейчас».

Она кивнула, вдруг послушная, уставшая до предела. «Мои волонтёры… я их отпустила ещё вчера вечером… Они должны быть в безопасности». Она огляделась на затопленный склад – царство её «капель в море». Коробки с масками плавали, как гробы. «Всё… всё пропало».

«Не всё, – резко сказал Михаил, поднимая рюкзак. – Ты жива. Это главное. Идём».

Они выбрались в лодку. Настя села на корточки на носу, закутанная в термоодеяло, как в кокон. Михаил взял весло. Теперь он вёз не только себя. Он вёз её. Хрупкую, молчаливую, потрясённую. Лодку качало на волнах, мусор бил в борт. Обратный путь казался ещё страшнее. Но страх Михаила был уже другим. Не за себя. Не за модели коллапса. А за эту дрожащую спину перед ним. За хрупкую жизнь, которую он, циник, вдруг отчаянно хотел сохранить. Их первое настоящее взаимодействие началось со спасения. Что будет дальше – он не знал. Знало только ревущее, ненасытное море воды, окружавшее их утлую посудину.

Глава 11: Островок среди потопа

Добраться до квартиры Михаила было ещё одним подвигом. Лодку прибило к крыльцу соседнего дома, где их подобрала лодка спасателей, курсирующая между островками многоэтажек. Настя молчала, закутанная в серебристое одеяло, лицо скрыто капюшоном. Михаил отвечал на вопросы спасателей односложно: «Целы. Травмы минимальные. Адрес: Лесная, 15».

Квартира Михаила встретила их гулкой тишиной и… порядком. Высокий этаж спас от воды, но не от сырости и холода. Воздух был спёртым, пахло пылью и одиночеством. Типичное жилище затворника: книги до потолка, стопки бумаг на всех горизонтальных поверхностях, мощный компьютер, минималистичная кухня. Ничего лишнего. Ничего тёплого.

Уют, сотканный из необходимости: Михаил зажёг газовую горелку на кухне (газ ещё был) – не для тепла, а чтобы вскипятить воду. Достал два самых больших кружка. Нашёл где-то в глубине шкафа коробку пакетированного чёрного чая с истекшим сроком годности. Роскошь. Настя, сбросив мокрые сапоги у двери, стояла посреди комнаты, как потерянная, всё ещё в термоодеяле, дрожа от холода и остаточного шока. Михаил молча указал на дверь в ванную: «Горячая вода… вряд ли. Но полотенца сухие. И… вот». Он протянул ей сложенную стопку своей одежды – старый свитер, треники. Слишком большие, но сухие.

Пока Настя была в ванной, Михаил действовал на автомате. Заварил чай – крепкий, почти чёрный. Достал из заначки пачку сухарей и банку тушёнки (экспедиционный НЗ). Поставил на маленький журнальный столик, отодвинув стопку научных журналов. Зажёг толстую восковую свечу – свет всё ещё не дали. Пламя заколебалось, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены, покрытые картами и графиками климатических аномалий. Контраст был жутковатым: крошечный очаг тепла и света посреди мрачного архива грядущего коллапса.

Сушка одежды: Мокрые куртки, свитер Насти, его промокший костюм химзащиты – всё это было развешено на спинках стульев, дверных ручках, превратив квартиру в подобие лагеря беженцев. Влажный запах мокрой ткани смешивался с ароматом чая и тушёнки, которую Михаил грел на горелке.

Настя вышла из ванной. В его огромном свитере, с мокрыми, собранными в хвост волосами, она казалась хрупкой подростком. Бинт на голени был свежим. Она молча села на краешек дивана, поджав ноги, и взяла предложенную кружку с чаем. Пальцы всё ещё дрожали. Она прижала кружку к лицу, вдыхая пар.

«Спасибо, – прошептала она, не глядя на него. – За… всё».

Михаил кивнул, разливая тушёнку по тарелкам. Неловкость висела в воздухе гуще сырости. Они были чужими людьми, связанными только что пережитым адом, загнанными в одну клетку хаосом. Что говорить?

Разговор в свечном свете:

Он начал с практического, снимая напряжение: «Нога? Сильно болит?»

«Терпимо, – она потрогала бинт. – Арматура под водой… не заметила».

«Антисептик нанесла?»

«Да. Из твоей аптечки». Она сделала глоток чая. Помолчала. «Ты… хорошо знаешь город. Старые тоннели…»

«Экспедиции. Геология. Иногда проще под землёй, – он отломил кусок сухаря. Грыз, не глядя. – Повезло, что коллектор не обрушился».

«Повезло… – она повторила с горькой усмешкой. – Весь город под водой. Леса горят. Мерзлота взрывается… А нам „повезло“». Она посмотрела на него, наконец. В глазах – не гнев, а глубокая усталость и вопрос. «Почему, Михаил? До конца. Без моделей. Почему это происходит?»

Михаил отставил тарелку. Свеча освещала его резкие черты, подчёркивая тени под глазами. Он смотрел не на нее, а на пламя.

«Жадность. Глупость. Короткий горизонт планирования. Удобное неведение. – Каждое слово – как камень. – Мы знали. Десятилетиями знали. Физика, химия – они неумолимы. Сжечь столько угля, нефти, газа… Вырубить леса… Загнать в атмосферу триллионы тонн СО2… Это как кидать камни в хрустальную вазу. Рано или поздно она треснет». Он поднял глаза. «Она треснула. А мы продолжаем кидать камни. Потому что „экономика“. Потому что „стабильность“. Потому что „не сейчас“».

Настя слушала, не перебивая. Её идеализм был потрёпан, но не сломан.

«Значит… всё зря? Мои митинги? Склады? Маски для Красноярска? Капля в море?» Голос дрогнул.

«Да, – сказал Михаил жестко. Но потом смягчил: – Но без этих капель… море отчаяния было бы ещё горче. Ты давала людям иллюзию действия. А иногда… и реальную помощь. Как сегодня на Дубровке». Он указал на её ногу. «Ты спасла кого-то?»

Она кивнула. «Двоих стариков… с первого этажа соседнего дома. До того, как вода… До того, как я застряла».

«Вот видишь, – Михаил отпил чаю. Он был горьким, как правда. – Это не остановило потоп. Но для этих двоих… это было всё».

Тишина. Только потрескивание свечи и далёкий гул города – сирены, вертолёты. Хаос за окном не умолкал.

Она смотрела на него не как на циничного пророка гибели, а как на человека, несущего неподъёмный груз знания. Он видел в её глазах не наивную веру, а усталую решимость продолжать, несмотря ни на что.

Когда Настя потянулась за сухарём и зашипела от боли в ноге, Михаил молча подвинул тарелку ближе. Неловко, почти не глядя.

Они сидели в тишине, слушая вой вертолётов где-то над центром. Каждый думал о своём. Он – о необратимости цепных реакций. Она – о лицах людей на крышах. Но это бессилие было уже общим. Не враждебным. Разделённым.