Алексей Кирсанов – Глобальное потепление (страница 5)

Не великие водные артерии, а пока ещё притоки, озёра, пруды. Рейн, Дунай, Дон, Кубань – их уровень падал тревожно быстро, обнажая грязное, илистое дно, покрытое трещинами, как старая керамика. Рыба, задыхаясь, билась в лужах, которых ещё вчера не было. Лодки лежали на боку вдалеке от воды, бесполезные и жалкие.

Бескрайние поля, которые должны были зеленеть молодыми всходами пшеницы, подсолнечника, кукурузы, превратились в марсианские пейзажи. Земля, лишённая влаги, сжималась, рвала себя глубокими, голодными трещинами, иногда в метр шириной и неизвестно какой глубины. Они расходились по полям, как чёрные шрамы, опоясывали высохшие колодцы, подбирались к фундаментам домов. По этой земле нельзя было ходить – она крошилась под ногами, поднимая тучи удушающей, мелкой пыли, которая висела в воздухе постоянной бурой дымкой.

Всходы, едва проклюнувшиеся, жухли и желтели под беспощадным, неестественно жарким для весны солнцем. Листья скручивались в трубочки, пытаясь сохранить последние капли влаги. Сады сбрасывали незрелые плоды – абрикосы, яблоки, сливы, сморщенные и крошечные, падали на раскалённую землю. Скот мычал от жажды в пересохших загонах. Предсказания о неурожае из разряда «возможных» быстро перешли в категорию «катастрофических». Цены на муку, крупы, подсолнечное масло в магазинах Москвы поползли вверх с пугающей скоростью.

Засуха перестала быть «где-то там». Она пришла и в столицу, но иначе:

Водные ограничения: сначала рекомендации. Потом – строгие нормы. Плакаты в метро, листовки в почтовых ящиках: «Экономьте воду! Будущее в ваших руках!». Счётчики стали врагом народа. Отключение горячей воды по графику растянулось на неопределённый срок. Холодную подавали под слабым напором, часто коричневую от ржавчины в пересохших трубах. Мыться рекомендовалось быстро. Стирать – только при полной загрузке. Поливать газоны, мыть машины – под строжайшим запретом, с огромными штрафами. Москвичи ловили дождевую воду в тазы и вёдра во время редких, скупых ливней. Вода из-под крана пахла хлоркой и землёй.

Пыль: Она была везде. В квартирах, несмотря на закрытые окна. В горле. В глазах. Она покрывала машины толстым серо-коричневым слоем за пару часов. Она смешивалась с остатками смога, создавая особый, удушливый московский «бульон». Деревья в парках, и без того ослабленные тёплой зимой и смогом, сбрасывали листья раньше времени, будто в августе, а не в конце весны. Трава на газонах выгорела дотла, превратившись в колючую, серую щетину.

И появились они. Сначала единицы. Потом группы. Потом целые семьи с узелками и тележками.

Климатические беженцы.

Они приходили с юга. Из Ростовской области, Ставрополья, Калмыкии, где засуха ударила с особой силой, превратив плодородные чернозёмы в пыль, а колодцы – в сухие ямы. Они шли пешком, ловили попутки, ютились в переполненных электричках. Их лица были обожжены солнцем и отчаянием. Глаза – пустые или лихорадочно-испуганные. Они стояли у вокзалов, в подземных переходах, у входа в соцслужбы, которые уже не справлялись. Они просили не денег, а воды. Или просто места, где можно было бы укрыться от палящего, пыльного ветра. Их рассказы были однообразны и страшны: «Земля мёртвая», «Скот пал», «Колодец сухой», «Детям нечего есть». Они были живым воплощением того, что раньше было лишь строкой в отчёте Михаила. Первые ласточки грядущего массового исхода.

Михаил Владимиров сидел в своём кабинете, заваленном бумагами. Кондиционер гудел, борясь с духотой и пылью, но безуспешно. На столе перед ним лежали не распечатки, а открыт на полную яркость экран мощной рабочей станции. На нём – свежие, только что переданные со спутника композитные изображения. Не Сибири. Европы и юга России.

Он увеличивал масштаб.

Дельта Дона, вместо извилистых рукавов и зелёных плавней – сеть грязно-коричневых каналов, разделённых обширными участками высохшего ила, потрескавшегося, как гигантская шкура ящера. Корабли застряли на мели далеко от нынешнего уреза воды.

Андалусия, Испания: Знаменитые оливковые рощи. Но не серебристо-зелёные, а серо-бурые. Спектральный анализ показывал критический уровень стресса растительности. Красные и жёлтые пятна гибели покрывали огромные территории.

Черноземье, Россия: Бескрайние поля, которые должны были быть изумрудными. На снимке – мозаика грязно-жёлтого, коричневого и белого (солончаки, выступившие на поверхность без влаги). Трещины были видны даже из космоса, как тёмные шрамы.

Уровень водохранилищ: Графики падения уровня в Волгоградском, Цимлянском, Каховском водохранилищах. Синяя линия неумолимо стремилась к нулю. Красная черта «мёртвого объёма» была уже близко.

Михаил щёлкал мышью, переключая каналы: видимый спектр, инфракрасный, анализ влажности почвы. Каждый клик подтверждал худшее. Его собственные модели, построенные пять, семь, десять лет назад, рисовали именно эту картину. Сценарий «Высокий риск засухи» превращался в сценарий «Великая Засуха» прямо у него на глазах. Точки совпадали с пугающей точностью. Не «похоже». Не «выглядит как». Это было оно. Начало водного коллапса в ключевых сельскохозяйственных регионах.

Он откинулся на спинку кресла. В ушах стоял навязчивый гул кондиционера и тихий звон от напряжения. За окном кабинета Москва изнывала в пыльной духоте. Где-то внизу, у входа в НИИ, он видел их – небольшую группу людей с потрескавшимися губами и пустыми пластиковыми бутылками в руках. Беженцы. Первые из многих. Живые вестники апокалипсиса, который он предсказал и в который уже почти не верил сам, пока он не пришёл.

Он поднял руку и резко провёл ладонью по экрану, по этим изображениям смерти и пыли. Картинка дёрнулась, но не исчезла. Лишь на мгновение замерцала. Данные были неопровержимы. Прогнозы сбывались. Великая Засуха была не природной аномалией. Она была закономерным следствием. Звонком к грядущему Голоду. И самым страшным в этом было не то, что он ошибся. А то, что он был прав. До последней трещины на иссохшей земле. До последней капли воды в опустевшем колодце. До последней искры надежды, которую задувало пыльным ветром.

Глава 7: Трепещущая земля

Великая Засуха на юге и пыльный смог Москвы вдруг показались почти осязаемыми, понятными катастрофами по сравнению с тем, что начало приходить с Ямала. Там, на Крайнем Севере, где земля должна была быть вечно скованной льдом, происходило нечто не просто катастрофическое, а… противоестественное. Там трепетала сама твердь.

Новости сначала были отрывочными, почти невероятными:

«Пьяный лес»: Спутниковые снимки и кадры с дронов показывали кошмарные пейзажи. Столетние лиственницы и ели, чьи корни были вморожены в вечную мерзлоту, теперь стояли под дикими, невозможными углами. Некоторые были наклонены на 30, 40, даже 60 градусов, словно гигантская рука попыталась их вырвать и бросила. Другие вообще лежали, как спички, рассыпанные ребёнком. Это был не ураганный ветровал. Это было проседание грунта. Лед, цементировавший почву веками, таял. Земля превращалась в зыбкую, насыщенную водой трясину, не способную удержать вес деревьев. Лес шатался, как пьяный.

Дороги, проложенные по вековой мерзлоте – жизненные артерии Севера – начали жить своей жизнью. Асфальт трескался, как стекло. Полотна проваливались местами, образуя волны и горбы, вздымались в других. Мосты висели над внезапно расширившимися речками или обрывались в пустоту, где опоры потеряли устойчивость. Движение по некоторым трассам стало смертельной лотереей.

Дома, построенные на сваях, вбитых в мерзлоту, начали крениться. Стены трещали по швам. Окна лопались от перекоса рам. Целые посёлки, особенно старые, где фундаменты были неглубокими, приходили в аварийное состояние. Люди просыпались от жуткого скрежета и треска – это их мир медленно, но неумолимо деформировался. Земля уходила из-под ног в буквальном смысле.

Но самым пугающим, самым апокалиптическим зрелищем стали метановые кратеры.

Первые сообщения восприняли как фейк или аварию. Пока не пришли спутниковые снимки и не появились очевидцы. Где-то в бескрайней тундре, вдали от посёлков, земля… взрывалась. Раздавался оглушительный грохот, слышимый за километры. Столб грязи, обломков льда, камней и газа взлетал на сотни метров вверх. На месте взрыва оставалась гигантская воронка – иногда десятки, а то и первые сотни метров в диаметре, с оплавленными, обугленными краями, уходящая в чёрную, зияющую глубину. И запах… Очевидцы говорили о невыносимом запахе тухлых яиц – сероводорода.

Михаил Владимиров знал, что это. Он видел первые, ещё робкие прогнозы в своих старых моделях. Бугры пучения. Вечная мерзлота – это не просто лёд. Это ловушка для гигантских количеств органики и газовых гидратов, в основном метана. Когда лёд тает, высвобождается метан. Он скапливается под тонким, ещё промёрзшим сверху слоем почвы, образуя пузырь. Давление растёт. И в какой-то момент крышка не выдерживает. Происходит чудовищный взрыв. Выброс метана – парникового газа, в десятки раз более мощного, чем CO2. Каждый такой кратер – не просто дыра в земле. Это выстрел в атмосферу, ускоряющий то самое потепление, которое вызвало таяние мерзлоты. Замкнутый круг ада.

Когда на его служебный телефон позвонили из кризисного штаба при правительстве, Михаил не удивился. Его голос в трубке звучал устало, но без тени сомнения: