Алексей Каплер – Двое из двадцати миллионов (страница 7)
— Товарищ полковник…
— Медики простучали и просветили тебя самым внимательным образом… У тебя сидит осколок у сердца — это раз, и сильнейшие последствия дистрофии… видимо, аджимушкайской еще… Не годишься ты, старший лейтенант… сам должен понять…
— Я летчик, — крикнул Сергей, — понимаете, я летчик, я для того только живу!.. Медики вечно перестраховываются…
— Товарищ старший лейтенант… — пытался строго остановить его полковник, постукивая карандашом по графину.
Но Сергея понесло.
— …осколок? Да я оперируюсь, пожалуйста… Я абсолютно здоровый человек…
— Ладно, пусть выговорится, — махнул рукой полковник.
И Сергей заговорил спокойнее, хотя и на том же градусе возбуждения:
— …Я в училище… есть же у человека чувство, зачем он родился… вот тут, в руках у меня машина… а вместо неба меня швырнуло в подземелье… камень над головой… Ну, думал, если выживу… Выжил — война, не до летной учебы, воевал, куда бросали…
Неожиданно Сергей сник, умолк, опустил голову. Члены комиссии с сочувствием смотрели на него.
— Все понимаем, друг, — сказал полковник, — но права нам такого не дано… Получишь документы в канцелярии. Все. Давайте следующего.
Выйдя из академии, Сергей остановился, не зная, не понимая, куда ему идти. Он стоял подавленный, в нерешительности, его обтекали прохожие.
Из здания академии вышел летчик, капитан, и, увидев Сергея, бросился к нему:
— Серега! Неужто ты?.. И почему такой мрачный?
Сергей с удивлением взглянул на него и вдруг, узнав, улыбнулся.
— Андрей…
Друзья обнялись. Потом стали разглядывать друг друга, и только тут Сергей заметил на груди Андрея звездочку Героя над тремя рядами орденов и медалей.
— Елки-палки… ты вон, оказывается…
— А я про тебя во всех летных соединениях справлялся… Что же, в пехоте воевал? Как так?
— А вот так, брат, получилось, такая везуха. И сейчас выставили, к экзаменам не допустили…
— Быть не может!
— Медики проклятые!.. Я и скис.
— С ума сойти! Помнишь твой первый вылет? Пойдем, брат, все же отметим встречу.
— Пойдем. К Маше бы надо… Она знает, как я этого боялся…
— Маша?
— Да, Маша, жена.
— Вон как… Ну, пойдем, потом заглянем к тебе, познакомишь.
И они «заглянули».
Поддерживая друг друга и героически пытаясь держаться ровно, друзья ввалились к Маше, которая испуганно отскочила от окна.
— Маша, — сказал Сергей, — все… эти… клистирные трубки, как Чапай говорил…
Он произносил слова с трудом, повалился на стул, опустил голову на руки. Андрей протянул Маше огромную лапищу.
— Мы из одной летной школы с Сережкой… Андрей меня зовут… Мы чуть-чуть отметили, может быть, немного заметно…
— Заметно, заметно… Я тут чуть с ума не сошла от беспокойства. Не допустили Сережу?
— Не допустили, гады… Он лучшим курсантом был в школе… природный летчик…
Опустив голову, Сергей сидел за кухонным столиком — единственной фундаментальной вещью в их комнатенке, освещенной тусклой лампочкой, свисавшей из-под потолка.
— Что делать… — говорил Андрей. — Хорошо бы Сергею поступить в Автодорожный. Я ему говорил, да он сейчас слушать не хочет. А у меня там ректор свояк. Да и без того Сережке все права.
Сергей вдруг выпрямился и ударил кулаком по столешнице.
— Не буду! Не хочу! — закричал и замотал головой. — Ничего не хочу… ничего не буду… ничего не буду… ничего не буду…
— Переживает… — сказал Андрей.
Маша подошла к Сергею, обняла, погладила по щеке, потом показала палец.
Сергей перестал мотать головой и уставился на палец, с недоумением посмотрел на Машу, снова на палец, ничего не понимая. Затем в глазах его мелькнула искорка воспоминания, и, вспомнив наконец все, жалко улыбнулся и захватил Машин палец своим указательным.
— Ой! Сломаешь! — засмеялась она.
Декабрь сорок шестого
Сергей проснулся оттого, что Маша вскрикивала во сне.
Он встал, включил свет. Тусклая лампочка зажглась под потолком, осветив крохотную комнатку, две койки, кухонный столик у окна, книжную полочку и бельевую корзинку, в которой спал ребенок.
Маша стонала, хватаясь за горло.
— Проснись, Машенька, проснись, Катю разбудишь.
Маша проснулась и лежала испуганная, широко раскрыв глаза.
— Опять катакомбы?.. — сказал Сергей.
Наконец Маша проснулась окончательно.
— Просто удивительно, — сказала она, — сколько всего было с тех пор, а снится все то же. Опять душат нас газами…
— Все потому, что ты думаешь об Аджимушкае… Забыть, забыть надо…
— Есть хочешь? — спросила Маша.
— Нет.
— Неправда. Буханку оставь, а там хлеба кусочек в газете. И повидло.
— Только с тобой вместе.
— Ну, давай. И поправь шинель — ребенок простудится.
Сергей подтянул сползающую шинель, которой была укрыта девочка в корзине, и взял с подоконника кусочек хлеба, завернутый в газетную бумагу. Стакан с остатками повидла пришлось отдирать ножом — он примерз к ледяной корке, покрывшей оконное стекло.
Вся комната была полна книг — они лежали не только на полочке, но и на столе, на подоконнике, на полу: учебники, учебники, ее и его учебники.
— Ой, Сережа, ты сел на Абрикосова!
Сергей, смеясь, вытащил из-под себя учебник.
— Пойдешь в консультацию, Сережа, не забудь бутылочки вымыть кипятком.
Они ели хлеб, смотрели друг на друга и по временам беспричинно улыбались.
Ребенок зашевелился, и Маша, сунув ноги в кирзовые сапоги и закутавшись в платок, подошла к корзинке. Нет, все спокойно. Катя спала, посапывая и шевеля губами.
— Что ей снится? — сказал Сергей. — Может быть, мы с тобой?