Алексей Калугин – Настоящая фантастика – 2010 (страница 13)

Старик подбоченился:

— 2-я гвардейская штурмовая. Истребитель «Ловкач».

— Пилот?

— Канонир расчета плазматоров. Дослужился до корпорала.

— Битва при Траббане?

— Было дело…

«Завидуй, сопляк!» — читалось во взгляде охранника.

— Награждены?

— «Звезда Славы». И «Знак за ранение» золотой степени.

Капитан присвистнул. «Золото» давали за утрату конечности или потерю зрения.

— Подлатали, — ухмыльнулся старик. — В лазарете свое дело туго знают. Вырастили лапу, как новенькую. Повезло, что вообще живым вернулся. Сколько наших легло под Траббаном…

Он угрюмо хохотнул и поправился:

— Над Траббаном. Батарею сменить, кэпс?

— Не надо, спасибо, — отказался ван Фрассен. — У меня динамическая гематрица. До конца отпуска хватит.

Тень упала на лицо старика.

— Гематрица? Дрянь-липучка. Вот скажи мне, кэпс, как солдат солдату…

Капитан пожалел, что затеял этот разговор. Шесть гематриц — от пяти со скидкой — он приобрел на Лулле, в энергетическом супермаркете «Шарон и сын». Не слишком патриотично, зато выгода налицо. На таком питании двигун «Луча» тянул, как зверь.

— Чья техника лучшая? Наша, ларгитасская. Чьих патентов в Ойкумене, как дерьма? Опять же наших. Звездолеты-вездеходы, клиники-заводы — везде мы впереди. Неокерамика, металлокварц; плексаноловое литье. Да хоть сушилку для волос возьми, или там маникюрный прибор… Наука! А где она, наука? — здесь, на Ларгитасе…

Охранник погрозил ван Фрассену пальцем.

— И спрошу я тебя, кэпс: доколе? Что же наши короли физики-химии себе думают? На чем наша чудо-техника ездит и летает? На гематрицах? На «гирляндах Шакры»? На вехденских аккумуляторах? Шестеренки, выходит, у нас свои, лучшие, а недолюди нам эти шестеренки крутят. Позор! Стыдоба…

— На своем тоже летаем, — вступился капитан за родину. — Термояд, кавитазмы… Установка Тора-Хаусмана. Вакууматор, наконец. Думаю, в самом скором времени…

Старик вздохнул.

— Вот и я так думал. В скором, значит, времени. Оглянулся: нет его больше, времени. Кончилось. Прошла жизнь. «Звезда Славы» есть, а жизни нет. Огарочек! — пыхтит, коптит… Думаешь, тебе подфартит? Доживешь? А пока, гори оно синим пламенем, на гематрице полетаю. Пусть мне гематр, компьютер двуногий, из задницы энергию достает…

К воротам, сигналя, подъехал «Луч».

— Извините, тороплюсь, — соврал ван Фрассен. — В другой раз…

Забираясь в кабину, он спиной чувствовал осуждающий взгляд охранника. Казалось, не кто иной, как корвет-капитан Теодор ван Фрассен, лично виноват в том, что расы энергетов далеко обошли техноложцев — даже таких просвещенных, как ларгитассцы, — во всем, что касалось производства энергии. Это он, корвет-капитан, в далеком прошлом дал брамайнам и вехденам, вудунам и гематрам совет отказаться от возможностей науки, презреть мощь человеческого разума — и двинуться животным путем эволюции, выращивая способность организма к энергетизации, как звери холодных климатических зон отращивают длинную шерсть и мощный слой подкожного жира. Это он, виновник всего на свете, включая дрейф галактик, большинством голосов постановил на Совете Галактической Лиги считать всех обитателей Ойкумены равными в правах, независимо от гражданства, происхождения и взглядов на прогресс человечества.

Ну и ладно, подумал капитан. Буду виноватым.

Он велел машине закрыть дверь и погрузил руки в рабочую сферу управления, собираясь немедленно взлететь. Зеленый огонек вызова, вспыхнув на блоке коммуникатора, помешал взлету. Кто ищет разговора? Анна-Мария? Ван Фрассен договаривался с женой забрать ее от университета сразу после заседания кафедры, чтобы вдвоем отправиться в «Лебедь». Заседание еще не закончилось. Кто-то из интерната? Проблемы с дочерью?

Я становлюсь невротиком, обругал себя капитан.

— Кто? — спросил он, не спеша принять вызов.

— Вице-адмирал Рейнеке, — приятным голосом ответила информателла. — Дядя вашей жены. Соединить?

Прошлой зимой, в день, когда капитан-лейтенант ван Фрассен стал корвет-капитаном, Рейнеке Кровопийцу тоже повысили в звании, сменив адмиральскую приставку «контр» на «вице». Буквально через месяц новоиспеченный вице-адмирал сдал командование 3-й Локанской эскадрой преемнику — и отбыл на Ларгитас в качестве заместителя начальника академии Генерального штаба.

Эскадра приняла уход Рейнеке с облегчением. Что вдвойне удивительно, сам вице-адмирал был доволен.

С возрастом он стал сентиментален, насколько сантименты вообще могут быть свойственны «военной косточке», отягченной скверным характером. Закоренелый холостяк, не имея детей, всю любовь, таившуюся в мохнатом сердце Кровопийцы, Фридрих Рейнеке отдал Анне-Марии, своей племяннице, а позже — маленькой Регине.

Отблеск этих чувств падал и на капитана ван Фрассена. Честно говоря, капитан не знал: радоваться ему или опасаться? Это блестит краешек солнца на закате — или зарево пожаров на горизонте?

Он тронул сенсор приема.

— Здравия желаю, господин вице-адмирал!

— Без чинов, мой мальчик, — зарокотал в кабине могучий бас адмирала. — Попросту, по-семейному. Я уже в курсе всего, что случилось с нашей дочерью…

Нашей, отметил ван Фрассен. Нашей, значит, дочерью.

— И вот что я тебе скажу. — В адмиральском басе прозвенела сталь.

2

Сегодня их учили такому, такому! Регина чуть не прыгала от нетерпения. Когда же приедут мама с папой?! Она должна им рассказать! Сегодня их учили ПИСАТЬ ОТ РУКИ! Это как читать, только наоборот. Нет, не задом наперед, а… Ну, когда читаешь, слова из голокнижки забираются к тебе в голову и начинают там жить. А когда пишешь — ты сама эти слова делаешь!

Регина и не знала, что так можно.

Она привыкла, что слова надо говорить. Уником или интакт-центр их записывает, а потом можно хоть слушать, хоть читать буквами. Можно еще отправить кому-нибудь. А мама умеет диктовать молча. Даже губами не шевелит. У нее эти… голосительные связки работают. Уником их чувствует и все записывает, как если б мама вслух говорила. Регина, когда вырастет, тоже так научится. Это все взрослые умеют.

Но писать от руки — совсем другое дело!

Учитель Альбрехт походил на летний одуванчик: сам тоненький, как стебелек, а голова большая, круглая и в белом пуху. Это потому что он совсем старенький. Линда сказала, ему сто четырнадцать лет! На стене в классе висел экран. Не голография, а настоящий, как в древности. Большущий — на всю стену! Только экран ничего не показывал. Учитель Альбрехт вытащил из кармана пиджака блестящую палочку, из нее выскочил зеленый лучик, и этим лучиком учитель быстро-быстро вывел на экране:

«Сегодня мы будем учиться писать».

Буквы были непривычные, не такие, как в книжках. Но Регина все равно прочитала. И другие «лебедята» тоже.

— Как вы это сделали, учитель? — пискнул маленький Карл.

— Я это написал. Смотрите, показываю медленно.

И он стал аккуратно выводить на экране лучиком букву за буквой. Теперь получалось почти как в книжке. А потом из парт выехали блокноты — плоские экранчики. Вроде того, что на стене, только маленькие. Учитель раздал световые карандаши и рассказал, как правильно писать буквы и складывать их в слова.

— Буквы вы знаете и читать умеете. Так что все просто. Надо по буковке скопировать слова к себе в блокнот. Скоро вы научитесь писать сами, что захотите, а пока перепишите то, что видите на доске.

Регина сразу поняла: это как рисовать! Только рисовать надо не картинки, а буквы. Поначалу у нее ничего не получалось. Буквы выходили похожими на каракатиц из «Терракотовой бездны». Регина чуть не расплакалась. Но быстро вспомнила, что обещала учиться лучше всех, — и очень-очень рассердилась. На себя, неумеху. «Инити-финити-крамс!» — прошептала она и снова взялась за карандаш. Волшебные слова помогли, хотя и не сразу. К концу урока Регина написала в блокноте все, что было на экране, который учитель Альбрехт почему-то называл «доской».

Учитель посмотрел, что у кого получилось, и остался доволен. Регину он даже похвалил! Остальных, правда, тоже… Регина была очень гордая. Из блокнота она переписала все слова в свой коммуникатор — чтобы показать маме с папой. Дождаться бы их! Ну почему время тянется, как резинка?!

После обеда они с дядей Фердинандом, который учитель Гюйс, и еще с одной красивой тетенькой — учительницей Турман — играли в «испорченный коммуникатор». Отдельно — телепаты, отдельно — эмпаты. Почему их разделили, Регина не знала, но ломать голову над этим не захотела: играть было весело! Вместо того чтобы говорить слово, они его думали. И не просто думали, а прямо в голову тому, кто сидел рядом. Чтоб другие не подслушали. Как услышишь слово в голове — надо думать его следующему. А последний думает для всех.

И так по кругу.

Поначалу у Регины не получалось думать в голову соседу. Ее все слышали и хихикали. Но тут она вспомнила, как писала световым карандашиком, и представила: у нее в голове есть такой карандашик, и луч из него идет в голову Карлу, чуть выше смешно оттопыренного уха.

— Ай! — вскрикнул Карл. — Колется!

Регина тут же сделала лучик мягким, как молодая травинка, и Карл больше не ойкал. Зато все правильно услышал, а кроме него — никто. В конце занятия (оказывается, это тоже было занятие, а не игра!) дядя Фердинанд сказал, что в следующий раз они будут думать не слова, а целые мысли. И со временем научатся так разговаривать. Все сразу захотели думать целые мысли и подняли ужасный шум. Но дядя Фердинанд — то есть учитель Гюйс — сказал, что на сегодня хватит.