Алексей Калинин – Я уничтожил Америку 3 Назад в СССР (страница 28)
— Я не стану спрашивать, кто вы. Лишь спрошу — зачем вам это нужно?
Я ответил без раздумий:
— Потому что тот, кто плодит террор, террор в итоге и получит. Я же на примере «Фракции Красной Армии» показал, что даже такую дикую группировку можно обуздать и направить в нужное русло. И если фашистская Америка хочет терроризировать весь мир, то я хочу её всего лишь уничтожить.
Глава 17
Двадцать пять лет. Четверть века. А ждали они этого мига именно столько. Вернее, ждал один из стариков. Второй не мог в этот момент оставить друга. И вот, в пасмурный осенний вечер, на баварской дороге, утопавшей в грязи и слежавшейся листве, под блеклым небом с безрадостным, низко висящим солнцем — ожиданию пришел конец.
Два лица приникли к затемненному стеклу. В воздухе фургона густо висел въевшийся запах машинного масла. По дороге, подрагивая на ходу из-за неверного развала, приближалась машина.
— Он? — голос одного из двух стариков прозвучал надтреснуто.
Неужели возраст так меняет человека? Когда-то этот голос рубил под корень, а его тело было телом атлета. Женщины вешались. А теперь? От силы не осталось ничего. Только злость и холодная ярость.
— Секунду! — Светла, гибкая, как лоза, легко выпорхнула на проезжую часть. Откинула с лица прядь светлых волос, поднесла к глазам бинокль. — Цвет… вроде голубой, — голос ее был шепотом. — Сейчас… Нет. Номера не те.
Один из пожилых людей резко опустил руку на подлокотник. Глухой стук раздался в тишине фургона.
— Черт!
— Успокойтесь, — Светла бросила это через плечо, следя за удаляющейся машиной. — Он всегда здесь проезжает. Никуда не денется.
— Плевать. Руку отбил.
— Ах, наш страдалец… Как сам только не убился? — в голосе второго старика не было ни грамма сочувствия, только насмешка.
— Двадцать пять лет я ждал этого момента, а теперь… Нет уж, я дождусь до конца! — выдавил первый, и в словах зазвучала застаревшая горечь.
— Двадцать пять лет, семь месяцев и пять дней, — поправила Светла. Голос ровный, без эмоций, будто сверяла по бухгалтерскому отчету.
Он что-то хрипло проворчал в ответ. Ее тогда на свете не было. А может и была. Выглядела эта посланница из СССР очень молодо, так сразу возраст и не определишь.
— Еще одна, — отчеканила Светла, не отрываясь от стекла.
Девушка вновь выпорхнула на дорогу. Старики проводили её взглядом: темные брюки облегали стройные бедра, накрахмаленная блузка будоражила кровь. Нарукавная повязка была вывернута — лишь алая подкладка алела на уходящем солнце. Но даже этого оказалось достаточно. Память всколыхнулась, потянув за собой шлейф старых теней.
— Ну что, он? Дрозд?
— Да! — ее голос сорвался, прозвучало давно забытое напряжение. — Это он. Лукаш Дрозд.
— Наконец-то, — выдохнули старики одновременно. Слово повисло в воздухе, тяжелое, как приговор.
Лукаш Дрозд сперва увидел девушку. Та стояла посреди дороги, отчаянно размахивая руками.
Симпатичная, лет двадцати пяти. Лицо чистое, без косметики. Сквозь тонкую ткань блузки угадывалось черное кружево бюстгальтера. Дрозд отметил детали автоматически — он перестал воспринимать молодых женщин как объект желания лет десять назад, когда волосы начали редеть и седеть.
Он затормозил и только тогда заметил фургон. Машина была явно сделана на заказ, блестя бронзовым боком в уходящих лучах солнца. Стояла в грязи на обочине, без чехла на запасном колесе.
Блондинка подбежала к его двери. Дрозд опустил стекло. Прелестная девушка одарила его сияющей улыбкой. Он не ответил тем же. Внимательно огляделся по сторонам.
— Помогите, — попросила она.
— В чём дело? — спросил Дрозд, хотя всё было очевидно: спущенное колесо.
— Не могу снять запаску, — пояснила блондинка. — Не хватает женских сил. Помогите, пожалуйста, господин!
Вроде бы ничего не предвещало опасности. Фургон казался пустым. Девушка безобидной. А небольшое приключение могло развеять хандру.
Лукаш Дрозд свернул на обочину, с раздражением глядя на брызги грязи из-под колес. Теперь он точно опоздает. Ай, да и пусть! Менять колесо ему не особо хотелось — особенно на голодный желудок. Но если девушка просит, то… пальцы автоматически сжали в кармане баллончик с усыпляющим газом. Эта блондиночка может так хорошо развеять хандру…
Вылез из машины. Блондинка встретила его радостными прыжками, будто щенок, увидевший хозяина. И ведь как радуется! Не знает, что её ждёт через несколько минут! А ждёт её скальпель и океан немыслимой боли… Вот только нужно чуть отвлечь и…
— Светла Чапек, — отчеканила она, протягивая ладонь.
Дрозд пожал ее — и тут же почувствовал, как пальцы девушки сжимаются стальным захватом. Слишком сильным для такой хрупкой на вид руки. В тот же миг ее вторая рука выхватила пистолет, курок уже был взведен. Чёрное дуло уставилось ровно между бровей мужчины.
— Не двигайтесь, — сказала она ровно.
Дрозд рванулся, но она лишь сильнее выкрутила ему руку за спину. Резкий толчок в поясницу — и он грузно упал на капот, ощутив холод металла кожей.
Попытался вытащить вторую руку, но… Хватка была уверенной. В грязь полетел выроненный балончик.
Засада? Моссад? Добрались?
— Девушка, если вы за деньгами… — начал мужчина.
Но ствол уперся ему в спину, и Дрозд подумал, что, возможно, это не ограбление. Возможно, сейчас она просто приведет приговор в исполнение.
— Помолчите лучше, — сказала она, и голос её прозвучал вдруг сухо и жестко, будто ударил о камень кусок железа.
На вывернутых запястьях щёлкнули наручники. Потом ловкими, привычными движениями сняла с руки нарукавную повязку, вывернула её наизнанку, и в ту же секунду глаза Дрозда застилала густая, мягкая тьма. Она повела его к фургону, стоявшему на спущенном колесе. Их ступни чавкали в дорожной грязи.
Если бы он мог в тот миг увидеть себя со стороны — заметил бы алое суконное поле повязки, а на нём — вышитую плотную звезду, уже поблёкшую от времени, но всё ещё отчётливую. И кто знает, быть может, эта звезда рассказала бы ему всё, что осталось за гранью долгих лет. А может, и не рассказала бы ничего: так порой старый, пожелтевший лист, сорвавшийся с ветки, не в силах передать всей грусти царящей над землёю осени.
— Лукаш Дрозд?
У первого старика пересохло во рту, и он глотнул воды. Почему он так нервничает? Ведь скорее пристало волноваться Дрозду.
— Да… — неуверенно произнес Лукаш Дрозд.
Хотя глаза у него были завязаны, он знал, что находится внутри выкрашенного бронзовой краской фургона. Пол был устлан ковром, верх обит плюшем: он задел макушкой потолок, когда его втолкнули в мягко отъехавшую боковую дверцу. Чьи-то холодные руки бросили его на вращающееся сиденье.
— Лукаш Дрозд?
— Да. — Голос Дрозда звучал спокойно. — Вы кто? Зачем всё это?
— Самыми долгими были первые десять лет. Они казались бесконечными, как северная ночь. Вы никогда не были на Севере? Там, где ночь длится полгода? Где кажется, что никогда не увидишь солнце и умирает всякая надежда…
— Я вас не понимаю, — тихо отозвался Дрозд.
— Стены в той палате были цвета увядшей листвы, густо-зелёные внизу, у самого пола, и выцветшие, болезненные, под потолком. И не было у меня иного дела, как всматриваться в эту зелень, пока глаза не начинали ныть. В те часы я часто вспоминал вас, Лукаш Дрозд.
— Разве мы знакомы?
— Я именно к этому и клоню, Дрозд. Или… Как вас тогда называли: «Ангел Смерти». Йозеф Менгеле!
Имя старик выговорил с сухим, хрустящим звуком, будто разламывал сучок. Тревога, стучавшая в висках, наконец отступила, уступив место холодной, отточенной ясности. Обладатель того самого страшного имени находился сейчас перед ним. Да, в гриме, в парике и накладных усах, но сквозь всю эту мишуру проглядывало то самое холодное, бесстрастное лицо. Лицо, рядом с которым чаще всего можно было увидеть окровавленный скальпель.
Второй старик сурово кивнул другу. Мол, я тут, поддержу в трудную минуту.
На коврике, поджав под себя ноги, сидела Светла. Она улыбалась, и в этом лице, озарённом тихим светом, можно было даже признать любящую дочь, если бы не тяжёлый, матовый блеск пистолета в её руке, нацеленного в ненавистного фашиста.
— Телевизоров у нас тогда не водилось, — продолжил старик, и голос его стал ровнее, глубже. — Штука эта была в диковинку. Говорили, в Америке они уже не редкость, но в наших краях о таком нельзя было и помыслить. Вот и оставались мне только зелёные стены госпиталя. От их ядовитого цвета у меня ломило глаза. И до сих пор меня коробит от вида сочной травы. А ведь я любил гулять по летнему лугу… А ты… Ты отобрал у меня и эту радость! Ненавижу! Ненавижу, тварь!
Лукаш Дрозд, под тёмной, плотной повязкой, напрягал зрение, пытаясь уловить хоть проблеск, хоть движение. Руки его лежали на коленях, неподвижные, одеревеневшие от наручников. Он знал, что у этой девушки в руках пистолет, и ствол его смотрит прямо в него.
— Ненавидите? Я вас не знаю! — голос Дрозда дрогнул, в нём послышалась тихая, отчаянная мольба. — Это какая-то ошибка!
— Ты ведь не видишь меня, Йозеф Менгеле! — произнёс незнакомец, и в его словах прозвучала странная, почти торжествующая горечь.
— Ваш голос мне не знаком. И меня зовут Лукаш Дрозд…
— Оставь своё враньё! Я знаю, что ты приехал сюда повидать сына. А вот голос?.. Последний раз ты слышал его в сорок четвёртом. Помнишь? Когда я просил тебя помиловать цыганят!