Алексей Калинин – Боярский сын (страница 43)

Глеб медленно выпрямился, убрал саблю, сделал шаг назад. Его лицо оставалось невозмутимым, только уголки губ подёрнула улыбка.

— Простите, месье Жак, — сказал он спокойно, почти буднично. — Кажется, я немного увлёкся.

Жак моргнул, словно просыпаясь. Глубоко вздохнул, прижимая руку к груди — прямо к тому месту, где бешено колотилось сердце. Он не сказал, что не стал накидывать Кольчугу Души — слишком уж поверил в свои силы. И сейчас мог здорово поплатиться за свою самоуверенность.

— Увлёкся… — повторил он, качая головой. — Мальчик мой, я фехтую сорок лет. Меня никто не брал вот так, с первого года обучения. Никто. А ты… Ты или гений, или чудовище. Я ещё не решил.

— Не стоит ничего решать, — усмехнулся Глеб. — Просто примите как факт.

Жак хмыкнул, и в этом хмыке было что-то тёплое. Он поднял саблю, щёлкнул каблуками и, сделав два шага назад, встал по стойке «смирно».

Затем последовал поклон — глубокий, почтительный, с достоинством старого мастера, который кланяется равному. Корпус вперёд, сабля вертикально перед лицом. Снова встал в позу.

Глеб ответил тем же плавно, с выдержкой, которой его учили на первых же уроках.

Потом они оба синхронно подняли клинки вверх, скрестили на секунду — лёгкий, звонкий «чок!» — и разом отвели в сторону.

Салют завершён.

— Завтра в это же время, — сказал Жак, пряча саблю в ножны. — Но отныне я буду биться всерьёз. Без скидок на возраст.

— Буду ждать, месье Жак, — кивнул Глеб.

— И, Глеб?

— Да?

Француз улыбнулся — криво, одними уголками губ.

— Ты всё-таки чудовище. Но я говорю это с уважением и почётом.

После этого он поклонился Глебу и сделал поклон в сторону ещё одного персонажа. На этом урок был закончен, можно было убрать оружие и немного выдохнуть.

Князь Святослав Долгополый сидел в глубоком кресле у окна, наблюдая за сыном.

— Ты выглядишь рассеянным, Глеб, — произнёс князь, когда сын вытер пот со лба полотенцем, которое тут же подал слуга.

— Думаю о последней охоте, отец, — отозвался Глеб, подходя к столу с напитками. — И о Елисее Ярославском.

Князь поднял густую бровь.

— Вот как? Тебя всё никак это не отпустит? К тому же, Елисей и в самом деле выступил неплохо.

— Не просто неплохо, — Глеб нахмурился. — Он недавно всех удивил железной выдержкой. Представляешь, он держал солидную гирю на вытянутой руке минут пятнадцать. Без капли живицы! Просто на чистом упрямстве. А знаешь, какая потом у него была стрельба? Его показатели в тире были лучшими в группе! И это при усталой руке. Он влупил так, словно у него встроенный баллистический вычислитель вместо глаз.

Князь задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Ярославские всегда были крепким орешком, но Елисей… о нём говорили как о слабом звене. К тому же, у него ещё непроснувшийся дар. Или он уже проснулся?

— Не знаю, — Глеб отпил воды. — Но есть ещё кое-что, что заставляет меня нервничать. Любава Шумилова. Я не раз ловил её взгляд на занятиях. Она смотрит на Ярославского так, словно он — самая интересная загадка в этом мире. А ты знаешь Любаву, она не из тех, кто разбрасывается вниманием.

Князь улыбнулся, в его глазах блеснул опасный огонек.

— Любава Шумилова… Красивая партия. И её род обладает огромными ресурсами. Скажи мне, сын, не хотел бы ты пригласить её на свидание? Я видел, какими глазами ты смотрел на неё. И тут какой-то выскочка… Разве Долгополые должны уступать инициативу каким-то Ярославским?

Глеб усмехнулся.

— Я как раз об этом думал. Было бы забавно «замутить» с ней. Хотя бы для того, чтобы увидеть физиономию Елисея, когда он поймёт, что проиграл на этом фронте. На зло ему это будет вдвойне приятно.

Князь Долгополый встал, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо.

— Дерзай. Но не слишком увлекайся амурными делами. Скоро нашему юному Елисею станет совсем не до любовных свиданий и воздыханий. У него появятся… другие дела. Очень много дел, которые потребуют всего его времени. И, возможно, всей его удачи.

— Что ты имеешь ввиду, отец?

— Скоро ужин, Глеб. Попрошу тебя не опаздывать. Это будет грубо по отношению к твоей матушке, — улыбнулся князь и неторопливо направился к двери.

Глеб задумчиво посмотрел ему вслед, продолжая лицо полотенцем.

Вечерние сумерки опустились на комнату, когда Матрёшка впустила двух посетителей. Раздался шёпот, и Матрёна посмотрела на меня. Кивнула. Она выглядела озадаченной, но промолчала и вышла плотно прикрыв дверь снаружи. Мне показалось, что даже перекрестилась.

И было от чего!

В комнату вошли два актёра из театра кабуки. Если не знаете, то это такой японский театр, в котором сочетается пение, танец, музыка и драма. Яркие раскрашенные лица и красивые одежды. Если не знать, что это такое, то сразу возникает желание отмахаться трусами. Возможно, даже испачканными.

Я знал, что это такое!

В руках один нёс низенький столик с дымящимся чайником. Второй актёр тащил поднос с чашками.

— Будет шоу? Или просто чай попьём? — брякнул я, чтобы хоть как-то разбавить тишину.

Актёры, не говоря ни слова, опустились на пол с грацией котов, которым совершенно плевать, смотрят на них или нет. Сели так, чтобы я мог видеть из без напряжения и поворота шеи. Первый, тот что с чайником, и с лицом, раскрашенным в красные и чёрные полосы, будто он только что из боя с демонами вышел, — аккуратно поставил столик посередине комнаты.

Второй, с лицом белым, как первый снег, и такими яркими красными губами, как будто использовал всю помаду в квартале, положил поднос рядом.

Первый актёр извлёк откуда-то из складок кимоно бамбуковую ложку и шёлковый платок. Второй тем временем достал штуку для размешивания чая, похожую на венчик для бритья, только маленький и из бамбука.

Актёр с красной физиономией, Киндзи, принялся церемонно протирать чаши с подноса платком. Каждое движение было медленным, плавным, с таким видом, будто он не пылинки стирает, а совершает священный ритуал очищения мира от скверны.

Второй актёр, или актриса Шина, тем временем насыпала зелёный порошок матча из крошечной шкатулки в чашу. Ровно две с половиной ложки. Ни больше, ни меньше. Потом то же самое в другую чашу. В третью. И замерли, глядя на меня.

— Господин Елисей-сама, — голос Киндзи сделал низким, как гул большого колокола. — Мы имеем честь предложить вам чашу благословенного момента. Вкусите вместе с нами секунду тишину.

— Чудненько, — ответил я, стараясь не хихикнуть и не похерить всю торжественность. — Тишину так тишину. Давайте, действуйте.

Киндзи кивнул с серьёзностью заговорщика. Он поднял чайник и начал лить воду в чашу. Тонкая струйка вилась в воздухе, как шёлковая нить, и ни капли не упало мимо.

— Искусство, — прошептала Шина с таким трепетом, будто увидела чудо. — Настоящее искусство падения воды с высоты птичьего полёта в глубокую пойму безвременья.

Она взяла бамбуковый венчик и начала взбивать чай. Движения были быстрыми, но при этом танцевальными. Кисть руки описывала восьмёрки, круги, зигзаги, и через минуту на поверхности зелёной жидкости появилась густая, пенистая шапка.

— Свершилось, — выдохнул Киндзи. — Родилась благословенная секунда.

Он взял чашу обеими руками торжественно, будто держал священный Грааль, и немного её повернул. Это, как я потом узнал, чтобы самая красивая сторона чаши была обращена к гостю. Ко мне, то есть.

— Примите, господин, — сказал он, протягивая чашу с лёгким поклоном.

Я принял. Чаша была тёплой, шершавой от керамической глазури, и на её дне плавала маленькая веточка сосны — нарисованная, конечно, а не настоящая.

Я сделал глоток. Горьковато, травянисто, с привкусом сена и чего-то неуловимо свежего. Никогда не любил маття, но не обижать же своей кислой рожей двух актёров. Они же стараются!

— Хорошо, — сказал я, возвращая чашу. — Вкусно. Одобрям-с.

Актёры переглянулись с таким выражением, будто я только что поставил пять баллов на экзамене в театральном училище. Красномордый повернул свою приготовленную чашу, сделал глоток, взглянул на Шину. Та тоже сделала глоток, аккуратно, не пролив ни капли. Всё прошло торжественно и чинно!

Мне кажется, что когда-то индейцы с такими же лицами и такими же традициями раскуривали Трубку Мира. У всех свои заморочки.

— Великолепно, — тихо сказал я.

Киндзи слегка склонил голову.

— Это малая часть того, что мы можем предложить в знак нашей благодарности, Елисей-сан.

— Спектакль в больнице был разыгран мастерски, — добавила Шина, и в её голосе послышалось уважение. — Тела, кровь, паника… Весь мир верит, что Хатурай больше нет. Это лучшая защита, которую можно было придумать. Вы гениальный стратег!

Оба актёра опустились на колени прямо на ковёр. Они коснулись лбами пола в глубочайшем поклоне.

— Пожалуйста, встаньте, — я зашевелился, пытаясь приподняться. — В этом нет нужды. Мы же союзники.