Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 61)

Поднявшись на ноги, раненый в глаз Шепетельников нашарил на стене (без очков он потерял четкость зрения) какой-то прямоугольный предмет, оказавшиеся электронными часами и нанес ими удар. Еще удар. Молодой отбивался и нападал сам. Стол полетел в сторону, рама открытого окна отломилась и упав на мокрый пол разломалась, стекло распалось не несколько неровных угловатых осколков, хрустящих под ногами. Шепетельников ударил еще чем-то молодого ублюдка и получил похожий удар в челюсть. Со звериным ревом он налетел на работника в красной курточке, намереваясь вложить в удар по лицу всю свою силу, но упал, подсеченный по ногам. Они вдвоем повалились на пол, ломая и круша все вокруг себя, поднимая протуберанцы брызг, окропляя кабинет кровью.

Молодой изощрился и в порыве гнева врезал Даниилу Данииловичу чем-то угловатым в живот. Шепетельников задохнулся и зашелся надрывным кашлем. Пользуясь этим, юноша налетел на своего шефа и сжал руки на его шее. Теперь уже юноша душил своего бывшего палача. Тот хрипел и тужился, но молодые руки оказались значительно сильнее. Юноша налег на Даниила Данииловича всем телом.

Через две минуты все было кончено…

Лева Нилепин очень осторожно – палец за пальцем – ослабил хватку, потом отпустил шею своего бывшего директора. Только сейчас он увидел, как сильно поколотил Даниила Данииловича – ссадины по всему лицу, поломанные зубы, кровоточащий распахнутый глаз. Шепетельников умер с открытыми глазами. Нилепина била крупная дрожь, непослушным телом он кое-как слез с мокрого шефа, перевалился на бок, упал спиной в холодную воду и вдруг почувствовал резкую острую боль в паху.

Его живот был вспорот осколком зажатого в руке Даниила Данииловича оконного стекла. Второй рукой бывший генеральный директор ОАО «Двери Люксэлит» успел выдернуть левин кишечник. Сейчас петля кишки была вынута из живота и зажата в судорожно сжатом кулаке Шепетельникова.

– Ой, – пробормотал Лева.

10:18 – 10:33

Мужчина с грохотом поставил в центре жаркой кочегарки мойку высокого давления «Керхер», размотал шланг и присоединил его к системе водоснабжения. Вставил вилку в удлинитель, нажал на кнопку проверяя. «Керхер» вздрогнул и с шумом подал сильную струю воды. «Не так сильно», – пробормотал Аркадьич и снизил мощность. Под звуки тюремной лирики, раздающейся из колонок усилителя кочегар принялся тщательно и методично проводить упругой струей воды по испачканным кровавыми брызгами стенам, трубам, вентилям, полу. Как оказалось, кровь не просто окропила поверхность кочегарного убранства, она впиталась в пыль и грязь, создав на их основе липкую кашицу. Работа оказалась кропотливой, сперва Аркадьич не рассчитывал, что она затянет его на добрую половину дня, но вскоре втянулся. Мощная струя слизывала многомесячные корки грязи, пыль, паутину, обнажая истинный цвет очищенных предметов, блестящих от воды. Аркадьич не унывал, он был даже немного рад непривычной работе, ему нравился результат – чисто, свежо, ново. Как после капитального ремонта. Генеральному, конечно будет все равно, он и носа сюда не сует, а вот от завпроизводства Соломонова можно и похвалы дождаться, он порядок приветствует. Да и процесс, если не вдумываться в первопричину, доставлял кочегару некоторое удовольствие. Ему не надо тереть тряпками и соскабливать грязь ножиком – за него все делает вода, а он только в такт музыки водит пистолетом со струйной трубкой и направляет ее так чтобы брызги не отлетали на него самого. Ему не жалко старой замусоленной одежды, он ее все равно сожжет в топке, ему просто не хотелось преждевременно намокнуть. Поглощенный планомерным отмыванием труб и вентилей, Аркадьич постарался выкинуть из головы произошедшее в этих стенах и насладиться лирическими переливами гитарных струн и бархатным глубоким баритоном, тянущим песню о нелегкой доли арестанта и о неразделенной любви к некоей Наташеньке, что приходила на свиданку в платьице в белый горошек. Смываемая кровавая жижица текла вниз на пол и собиралась в лужу с неровными краями, нагревалась от пышущего жаром котла и начинала испаряться душным розовым паром. Из-за этого пара Аркадьич опасался открыть дверь для проветривания, посторонние могут подумать, что в кочегарке пожар с задымлением.

Никто не мешал Аркадьичу, кочегар наслаждался одиночеством, которое после семнадцати лет тюрем и колоний-поселений с постоянно переполненными бараками он начал ценить как старый импотент оргазм. Всего у Аркадьича за его почти пятидесятилетнюю жизнь было три отсидки, одну из которых он сидел в тюрьме города Уфы, а две других в колониях строго режима в Мордовии и Оренбургской области. Всего около семнадцати лет, но Аркадьич не считал это большим сроком, если бы удалось доказать все его преступления, то он вообще бы со шконок не слезал. Это он еще хорошо отделывался и хвалил себя за то, что не скупился на адвокатов и шел в крутую несознанку. И тем не менее – семнадцать лет жизни. Подсчитав на досуге каждый свой день заключения и суммировав их воедино, Аркадьич насчитал тринадцать невисокосных лет, четыре високосных года, четыре месяца по тридцать дней, четыре месяца по тридцать одному дню, один двадцативосьмидневный месяц и еще девять суток, девять часов и сорок одну минуту. Сколько это всего – он посчитать не сумел, в школе он учился плохо. А после того как за его сутулой спиной с выступающим позвоночником со скрежетом задвинулись ворота внешнего поста оренбургской колонии-поселения, где он провел шесть с половиной лет жизни и где научился производить шлакоблоки и самостоятельно делать себе наколки, он поклялся перед стаей ворон, что впредь будет избегать большого скопления людей. Свобода в понимании Аркадьича, это не делать что заблагорассудиться и перемещаться куда захочется (по мнению Аркадьича это не свобода, а анархия), а возможность быть одному. Просто быть одному, а уж занятия для себя он всегда найдет. За много лет вынужденного пребывания среди уголовников и асоциальных личностей, он просто устал от людей, от того, что все его движения но виду у сокамерников, что разговаривая по душам с кем-то, он знал, что их диалог слышат в камере каждый, анализирует и обдумывает и обязательно вклиниться в приватную беседу, а то и подключит всю камеру. Аркадьич устал от небритых харь, от запаха гниющих зубов и кислого пота. И зная, что посторонним людям все вышеперечисленное тоже не нравилось, он старался лишний раз не контактировать с незнакомцами, осознавая, что у него у самого воняет изо рта, что он потеет и не следит за чистотой одежды. У него это выработалось за годы, но сам себе он был не противен, сам себя он выносил спокойно. Но вот другие…

После отсидки Аркадьич осознанно нашел себе неколлективную работу без напарников. Он приходил в кочегарку как домой, жил и работал в ней сутки, слушал любимую музыку, ел, пердел, по ночам тайком от охранника изредка приводил баб, пил с ними и без них, чесал яйца, писал стихи и мысленно подбирал к ним аккорды, курил, спал, размышлял над смыслом жизни, делал что считал нужным и никому до него не было никакого дела. Как раз та жизнь, которая ему была нужна. Безусловно, он не закрывался к кочегарке как в бункере, он не против был почесать языком с товарищами по цеху, которые посещали его теплую обитель или с которыми курил в курилке на улице, но только тогда, когда он сам этого хотел. А в остальное время он гостей не жаловал и грубо давал понять, что без приглашения заходящим тут не рады. По крайней мере – в его смену. Кочегарку он считал почти личной собственностью, разделяя ее только с двумя своими сменщиками, такими же отстраненными от социума личностями – полубомжом-нелегалом Эдиком и пенсионером Ринатом, вечно забывающим следить за давлением в системе.

После отмывки вентилей и задвижек холодного и горячего водоснабжения энтузиазм кочегара направил сопло мойки на трубы, на которых висели таблички «Хол.обратка» и «Дав.осн» и тут, когда поэт-песенник из динамиков усилителя принялся петь о невольнике тягостной судьбы, что греет нары из-за фрайера с наколкой на запястье «Сеня», случилось маленького чудо – Аркадьичу позвонили на мобильный телефон. Проведший в изоляции от внешнего мира много лет кочегар относился к мобильникам с неприкрытым благоговением, и пусть его личный гаджет был наипростейший и с потертыми кнопками, но тем не менее Аркадьичу очень импонировало, когда ему кто-то звонил, это в легкой степени повышало его личную самооценку – значит он еще кому-то нужен. Хоть кому-то, пусть даже оператору сотовой связи, записанным голосом робота извещавшим его о задолжности по оплате. Ему нравилось слышать близко к уху любой голос, особенно женский. Аркадьич выключил мойку и достал из кармана старый видавший виды телефон, игравший примитивную мелодию вызова и сияющий синим экранчиком с именем звонившего – Севастополец.

– Да, кореш, слушаю тебя внимательно, – заговорил он в трубку, обрадованный неожиданным звонком товарища, с которым чалился на последней отсидке. Севастополец сидел за конокрадство – увел из одного татарского села табунчик лошадей, подготовленных на колбасу. Увел в лес и сидел с лошадьми три недели, думая, как и кому теперь их реализовать. За это время он убил одну лошадку и активно кушал ее ногу, жаря ту на костре прямо на слезящихся глазах ее соплеменниц. В конце концов табун разбежался и вернулся к татарам на колбасу, а Севастопольца нашли обожравшегося кониной и спящего сном праведника в землянке под раскидистым дубом. Ему дали четыре года колонии, но выпустили через полтора по УДО за хорошее поведение – уж больно он проникновенно читал со сцены местного дома культуры стихи поэта Иосифа Бродского. Супруга начальника колонии аж слезу пускала.