Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 63)

Честно говоря, Зинаиде Зиновьевне очень хотелось уйти домой и она пообещала себе, что после обхода цеха так и сделает. Цех пуст, Нилепин где-то в другом месте, возможно в кочегарке или в слесарке. Надо будет посмотреть и там. Проклятый старый предсказатель с дурацким именем Кузьма, которое он сам себе присвоил! Ну почему она его послушала? Что заставило ее покориться его ложным пророчествам? Что он говорил… «Опасность там, где много железа и дерева». Какая опасность? Умереть со скуки или довести самого себя до нервного срыва?

Вздыхая и охая она шагала по цеху, погруженная в свои мысли, она минула несколкьо станков, преодолела лабиринт из хаотично поставленных поддонов и паллет с продукцией и заготовками, пересекла своеобразные перекрестки из протоптанных рабочими тропинок-напрвлений. Никакого движения, все молчало и пребывало будто в состоянии заморозки. Казалось, вот сейчас включат освещение и запустят вытяжку, цех наполнится муравьиноподобными работниками, каждый из них займет свое рабочее место, включит свой станок и цех оживет громыханием и гудением. То тут то там будут раздаваться треск, постукивание и рычание механизмов, звон различных пил, пыхтение вакуумных и гидравлических прессов, скрежет запущенного оборудования, монотонный гул вытяжки и шипение пневмосистемы. И вихри мелкодисперстной стружки с которой не справлялась вытяжка. Это было вчера, это было позавчера и это было тут пять дней в неделю на протяжении десяти лет и это будет завтра и в последующие дни, но только не сегодня. Зинаида Зиновьевна подавила нечаянную зевоту.

Вдруг ее шаг непроизвольно сбился и она чуть не потеряла равновесие, внезапно увидев справа и чуть поодаль от себя то, чего никак не могло здесь быть. Увиденное Сфериной противоречило здравой логике, во всяком случае – ее логике, по которой тут в цеху, неподалеку от входа на лакокрасочный участок может быть только то, что непосредственно относиться к производству дверей. И поэтому увиденное ею на некоторое время привело ее в ступор, когда сознание пыталось наложить увиденную картинку на привычные воспоминания, связанные с этим местом. Потом, когда до Сфериной, наконец, дошло, она, уронив сумочку, побежала к повешенному человеку, судорожно глотая будто вмиг отвердевший воздух.

– Степа! – кричал ее рот. – Степа!!!

Перед ней висел главный инженер ОАО «Двери Люксэлит» Степан Михайлович Коломенский. Его длинное худощавое тело вытянулось как веревка, руки и ноги безвольно свисали вниз, голова склонилась к груди под неестественным углом. Сферина бросилась к нему, но сразу поняла, что уже ничем не сможет ему помочь. Коломенский был мертв, как может быть мертв висельник. «Как же так? – Зинаида Зиновьевна не знала с какой стороны подступиться к трупу, – Степа! Как же так? Ты что это… Степа!!! Степа, ты что это…» Скулы Коломенского, казалось, выпирали еще сильнее обычного, короткие волосы на макушке торчали ежиком, глаза закрыты, подбородок касался груди. Сферина вертелась вокруг своего знакомого, которого прекрасно знала, с которым всегда поддерживала дружеские отношения, который регулярно занимал у нее деньги до зарплаты или аванса, говоря, что ему позарез нужно купить что-то из еды, хотя она знала, что он ее деньги ставит на тотализатор и проигрывается в пух и прах. Она знала, что он очень нерегулярно отдавал долги, что весь свой скудный бюджет пропивал или просаживал на ставках, но все равно жалела его, давала в долг и не торопила с возвратом. Он хоть и ворчуном был, но в глубине души – человеком был душевным. Она разговаривал с Коломенским только вчера, они вместе сидели на картонках в курилке, прикуривая от одной зажигалки, вместе выходили с проходной и шли на одну автобусную остановку, он еще брюзжал, что какая-то испанская футбольная команда не может выйти в какой-то полуфинал. Его это так расстраивало, что Сфериной становилось немного смешно – вот ведь какие у человека проблемы! Но неужели это мелкое с ее точки зрение событие, явилось поводом сводить счеты с жизнью. «Как же так, Степа? – плакала Зинаида Зиновьевна, боясь приблизиться к телу на расстояние вытянутой руки. – Что ты с собой сделал? Степа-Степа… Как же так? Да дала бы я тебе еще денег, поставил бы ты на свою команду. Ах, Степа, что ты наделал…»

Зинаида Зиновьевна плакала и топталась возле висельника. В какой-то момент, когда ее чуть-чуть отпустил первичный шок, она подобрала свою упавшую сумочку и непослушными руками достала сотовый телефон. Надо звонить в полицию. Обязательно и немедленно! И в «Скорую». Сама Сферина боялась прикасаться к Степану Коломенскому, но быть может еще не поздно спасти его. Может быть он еще жив и медики вернут его на этот свет! Откачают?

– Не звони! – услышала она за своей спиной слабый голос. – Зина… не звони…

Она повернулась и едва не села на пол от повторного шока. Едва волоча ноги, к ней приближался ее дорогой и любимый Лева Нилепин. Он не мог самостоятельно держаться на ногах, ему приходилось опираться на оборудование и поддоны с дверьми. Весь в крови, с перекошенным от боли и травм лицом, он скрючивался вопросительным знаком и держался рукой за живот.

– Не звони… – простонал он и почти потерял сознание, Зинаида едва успела подбежать к нему. Оказалось, что он был еще и с ног до головы промокшим и дрожал от холода, он был ледяной. – Никому не звони…

– Лева! – почти кричала Сферина. – Что случилось? Что тут случилось, Левушка?

Нилепин оседал на пол, ноги его не держали.

– У меня будут неприятности, – проговорил он. – Ох… Это расплата…

– Какая расплата, Лева?

– За… За Августа Дмитриева… Ох… – одно его колено подогнулось и он осел на пол. Кровь сочилось у него из живота, заливая руку.

– Левушка, миленький, тебе надо помочь. Что у тебя с животом?

– Да ничего особенного… – попытался улыбнуться Нилепин. – Так… мелкая неприятность… Но звонить никому… Ох… Никому не звони, иначе… Аркадьич ведь еще ничего не отмыл…

– О чем ты говоришь, Лева?

10:32 – 10:40

Юру Пятипальцева покидала жизнь как давление из пробитого компресора. Но сквозь пелену боли он услышал, как кто-то окликнул их издалека. Один из бандитов, тот что с усиками, увидев появившуюся будто из ниоткуда незванную гостью, сразу остановил пресс, а тот что пониже угрожающе нацелил на нее острие удивительного будто музейного меча. Створки пресса остановились и Юрка смог сделать один маленький медленный вдох, на большее он был не способен. У него были сломаны ребра и прессом вдавлены в легкие, кровь лилась изо рта безостановочным ручьем.

– Вы ошибаетесь, молодые люди, – заявила женщина в чем-то белом. Юрка не мог сфокусировать на ней взгляд, он вообще не мог думать ни о чем кроме боли. – Это не тот, кого вы ищете. Отпустите его.

– Ты кто такая? – тыкал в нее мечем тот что пониже.

– Я работаю здесь, мальчики. Я все видела. Стойте, дурни! – она приподняла руки вверх. – Не надо мне угрожать, придурки! Уберите оружие или я ничего не скажу.

– А что ты хочешь сказать, красавица? – спросил Женя Брюквин. – Говори.

– Сначала подними пресс. Ты разве не видишь, что он, – она кивнула на полуживого Юрку, – сейчас умрет. Подними пресс.

Палач с усиками, скрылся из поля зрения Юры Пятипальцева и что-то нажал на панели управления. Пресс вновь пошел вниз, Юру пронзили собственные ребра, он уже не мог не то чтобы кричать, а даже дышать. Боль захватила его целиком и полностью, он сжал зубы так, что у него закрошилась эмаль. Но это продлилось недолго. Усатенький быстро исправил свою оплошность и нажатием другой кнопки, приподнял створки пресса. Юрка обвис и пустил кровавую слюну. Сознание частично к нему вернулось, он даже смог чуть повернуть голову.

– Мальчики, я знаю где деньги, – произнесла девушка в белом.

Разговор длился минут десять, все это время Юрка Пятипальцев продолжал оставаться зажатым в прессе и медленно изжариваться между нагревающимися створками. Очень трудно описать словами, что он чувствовал в это время. Он прибывал в мире сладостной муки, рая для мазохистов. Мир этот сиял и искрился всполохами чистейшей боли. Острой и сладострастной, горячей и нежнейшей, возбуждающей и удовлетворяющей. Он всецело наслаждался болью, чувствовал ее всеми своими нервами, каждой клеточкой внутри и снаружи. Боль стала его мирозданием, его эдемом.

В какой-то момент он почувствовал, что пресс еще немного ослаб и он мог даже чуть пошевелить головой. До него донеслись обрывки того реального мира, где находилось его наполненного до краев болью тело. Та женщина, что откуда-то появилась и приостановила экзекуцию, требовала за что-то тридцать три процента. О чем шла речь, Пятипальцев даже и не пытался понять. Зачем? Для чего ему это? Пусть они там в своем затхлом мирке решают свои материальные вопросы без него, а он всецело отдасться предсмертной агонии.

Как это прекрасно! Прекрасно! Боль! Он и не думал, что она может быть такой многогранной, такой убийственно благодатной.

Баба в белом сказала, что покажет у кого деньги.

Какие деньги? Какие могут быть деньги? Пятипальцев как-то рассмеялся, они там в своем мирке все еще думают о каких-то деньгах. Кровь хлестала изо рта, боль взрывала его легкие, но он продолжал смеяться насколько позволяли ему сдавленные створки пресса. Он задыхался и захлебывался, кашлял кровью и корчился в агонии, но смеялся. Они смотрели на него, а он уже никого не замечал. Испытывая самую мучительную боль какую только можно, Юрка Пятипальцев ржал и не мог остановиться. Это был странный жуткий смех умирающего от боли мазохиста.