Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 56)

Это ужасно! Просто кошмар какой-то!

Моя духоборческая вера не подразумевала молитвы за упокой души усопших, поэтому я только послал Богу мысленную надежду на то, что живший в теле Соломонова Христовый дух переродиться в праведника, а не в животное или такого-же полукалеку как я сам. Ведь, по сути, Соломонов в целом был неплохим человеком, радел за производство и работников, свои обязанности выполнял в полной мере, хоть и отличался неимоверно длинным языком и пристрастию к какому-то наркотику, что для меня было совершенно неприемлемо. Наркотик его и погубил, этого и следовало ожидать. Смотря на медленно вытекающие на пол рвотные массы, мне только и оставалось что сетовать на современные нравы и вседозволенность. Соломонова погубили наркотики, а Люба Кротова, тоже очень хорошая женщина, поддалась искушению власти. Захотела стать на место Соломонова, захотело занять кресло заведующего производством. Прибегла к ворожбе! Призывала на помощь потусторонние силы, загробный мир! Разве это мыслимо? Да она самого Господа Бога умоляла ей помочь, и ведь добилась своего! Вот он лежит – Константин Соломонов, лежит без дыхания.

Я поморщился от боли под лопаткой и сменил позу, расслабляя мышцы спины. Ну и наломал я дров, надо это признать. «Христос должен в нас зачаться и родиться, возрастать и учиться, страдать и умереть, и воскреснуть, и вознестись», – повторил я про себя. – «Учиться, учиться, учиться. А учатся на ошибках! А я все время ошибаюсь, следовательно, я все неизменно учусь!» Настоящая моя ошибка состояла в том, что я замыслил вывести Любу Кротову на путь истинный обманным путем. Видит Бог как я жалею об этом! Доподлинно жалею.

Я стал свидетелем того, что пришедшая в цех мастерица заготовительного участка принялась ворожить поистине языческими методами и призывать к помощи своей погибшей подруге. Той, что давным-давно задавило упавшими воротами, я очень хорошо знал эту трагичную историю. Молодую девчонку накрыло в первый же день работы этого цеха. Бедная-бедная девочка, несчастные родители. Я надеялся на ее перерождение в праведницу, а печалиться по поводу самого факта человеческой смерти было не в моей вере. Ведь смерти по-сути нет, ее не существует, это вам любой духоборец докажет за пять минут. Так вот я увидел, что Люба Кротова делает неправильные с христианской точки зрения вещи и в моей голове созрел смелый план. Будучи незаметным для Кротовой, я забрался под самый потолок на вентиляционный трубопровод. Неподалеку от того места, где ворожила Люба находился кромкооблицовочный станок, от него к вентиляционной системе тянулись несколько гофрированных шлангов для вытяжки стружек. Забравшись к главному вентиляционному трубопроводу, я снял круглую жестяную заглушку из одного обрезанного ответвления и прислонил к отверстию свой беззубый рот.

Тут, кстати, я почувствовал очень едкий запах газа, шедшего с легким свистом прямо из вентиляционной системы. Газом воняло достаточно сильно у меня даже почти закружилась голова и мне пришлось вовремя уцепиться рукой, чтобы не потерять равновесие. Но странный газовый поток не должен был меня отвлекать, каким бы не было его объяснение. Отдышавшись и стараясь, вдыхать не из вытяжки, я стал говорить якобы от лица вызываемого Кротовой духа той погибшей молоденькой девчонки, мои слова проходили через вентиляционную трубу, через мягкие гофрошланги и выходили из самого станка, отчего создавалось впечатление что разговаривает сам станок. Кротова легко поверила в этот фокус и быстро включилась в игру. Будучи уверенна в том, что через волшебный кромкооблицовочный станок разговаривает с душой девочки из загробного мира, она поделилась со мной своими сокровенными потаенными желаниями, главными из которых было ни много ни мало, а занять должность заведующего производством. Я долго отговаривал ее от этого, как мог наводил на путь истинный, призывал задуматься об истинном предназначении женщины – любить и быть любимой, рожать детей, иметь мужа и семью. А не заниматься богопротивным колдовством и молить умершие души о самом настоящем грехе убийства. А у самого от выходящего газа аж глаза слезились и хотелось кашлять.

Я хотел, как лучше. Честное слово, я очень хотел отговорить Любаню, ведь задуманное ею – скверно и ужасно. Она поступает неправильно, жизнь ее уперлась в тупик, она в отчаянии, а я только хотел ей помочь и мне казалось, что я близок к успеху, что Люба к нему прислушивается. Нет, не вышло. Как говорит современная молодежь – облом.

К тому же Люба увидела то, чего не следовало-бы ей видеть. Она увидела меня – Авдотьева Николая Ильича. Живого и здорового. Это непредвиденное обстоятельство, которого я хотел бы избежать. И без того моя маленькая тайна известна некоторым людям, число которых неумолимо растет – наладчик станков Юрка Пятипальцев, электрик Шишкин, один из охранников (но не Эорнидян и не Тургенев, а третий), кладовщица, двое станочников, кочегар Аркадьич, одна уборщица, даже мастер лакокрасчного участка Инга, которую тут все называют Нифертити. Обо мне знал и Соломонов, собственно он и разрешил мне укрываться в цеху – прекрасный человек! Еще кое-кто догадывался о том, что в цеху кто-то ночует. Но, по-счастью, знавшие этот маленький секрет работники хранили его в себе и помалкивали, держа в неведении генерального директора Шепетельникова. Если Даниил Даниилович узнал бы о том, что в его цеху на правах жильца прячется ни кто иной как сам Авдотьев… Я даже боялся подумать, как отреагирует генеральный директор на такой сюрприз, ведь он пребывает в абсолютной уверенности, что отравил меня денатуратом и что бывший сварщик Коля Авдотьев всю зиму лежит под снегом где-то в лесу.

Люба Кротова обо мне не знала.

Вдруг мне показалось, что до того бездвижно лежащее тело Константина Соломонова дернуло рукой. Даже не рукой, а кончиками пальцев. Это мне могло только померещиться, ведь в момент иллюзорного движения я смотрел в другую сторону, но тем не менее, я не раздумывая бросился к своему бывшему завпроизводству, вновь перевернул его на спину и принялся выгребать из его рта оставшуюся рвотную массу. Три уцелевших натренированных пальца на моей искалеченной руке залезали Соломонову чуть ли не до самой гортани, прочищая ход для искусственного дыхания. Я действовал как мог быстро. Когда мне показалось, что пальцами я большего не добьюсь, я выдохнул из собственных легких весь воздух и прильнул к холодным запачканным губам Константина Олеговича. Всосал холодную рвоту, выплюнул. Повторил, выплюнул. Повторил в третий раз, выплюнул. Чужая рвота отдавала химией и была едкой и горькой, я постарался думать о чем-нибудь приятном, но на четвертом разе испугался что, то приятное, о чем я думал с этого момента прочно будет ассоциироваться с вонючими рвотами мертвеца. Я не переставал воскрешать Константина Олеговича, но тот, увы, никаких признаков жизни не подавал. Его кожа оставалась такой же белесо-серой, зрачки были закатаны. Мне ничего не оставалось как приняться за искусственное дыхание – глубокий выдох в чужие легкие и резкие толчки в грудную клетку. Сам я этого делать не умел, но много раз видел, что так делают по телевизору. С толчками из мертвого рта выходила только склизкая кашица и пузыри. Безуспешно делая искусственное дыхание, я то и дело прикладывал к испачканному рту свое ухо, искал пульс и продолжал, продолжал, продолжал. И вдруг я услышал какой-то шум наверху, там где прямо надо мной на антресольном этаже располагались несколько кабинетов, включая тот, хозяин которого лежал сейчас прямо передо мной. В непосредственной, так сказать, близости. Более, чем близко.

Я вытер губы, поднял голову и увидел, как, пробивая ограждение, вниз падает крупное тело. За ним летел тяжелый металлический сейф, чья распахнутая створка выказывала пустоту внутренности. Вывалившийся мужчина, махая ручищами, то ли зацепился за стальную конструкцию стоящего внизу стеллажа с бобинами пленки, то ли просто сильно налетел на нее, но от этого стеллаж потерял равновесие и стал крениться. Это же тот самый аварийный стеллаж у которого сломалось одно крепление и на которой Соломонов запретил ставить дополнительный груз. Этот стелаж должны были освободить от бобин на следующей неделе. Бобины, шурша боками, медленно, но верно съезжали к краю, что-то звонко хрястнуло в конструкиции, две из четырех ножек стеллажа оторвались от пола. Мужчина грохнулся об пол с шестиметровой высоты, но не успел он прийти в себя, как сверху на него рухнул металлический стеллаж. Раздался жуткий грохот металла о бетон, бобины разлетелись во все стороны, покатились и запрыгали во всех направлениях. Одна из них, особо толстая, кошмарным колесом подпрыгивая и подскакивая врезалась в меня, сбив меня с ног и придав мне такое ускорение, что я отлетел на несколько метров назад. Я покатился назад, вращая кривыми руками и ногами и проехал спиной по бетону, разодрав и без того ветхую одежонку. Вонзенный под лопатку гвоздь вошел в плоть по самую шляпку, я скрючился в позе зародыша и хотел зареветь от боли, но из-за пробитого легкого не смог сделать даже этого. Мне оставалось только корчиться и стараться не терять самообладания, но ни какие действия я временно был не способен.