Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 58)
Эх, как жаль, что он не Сталин, не может уничтожать всех неугодных. Как жаль, как жаль…
Перекошенный от досады Шепетельников резко отвернулся от распахнутого окна и вернул взор на привязанного к стулу работника. На каком же станке он работает? На шлифовальном? Нет. Даниил Даниилович не мог вспомнить, а спросить не решался. Это будет шаг слабости. Молодой работник сидел и пыхтел от натуги, лицо его было бледным, он замерзал. Юный глупый ублюдок! Сволочь!
Генеральный директор взял с рабочего стола лежащую на боку настольную лампу и вынул вилку из розетки, сам провод одним движением вырвал из лампы. Ненужная лампа полетела на пол, подняв брызги холодной воды. Ни слова ни говоря Шепетельников подошел к жертве со спины и накинул проволочную удавку ему на шею. Молодой человек вытаращил задергался и захрипел.
– У меня только один вопрос, – тихо и почти нежно проворковал Даниил Даниилович работнику на ухо, стоя у того за спиной и затягивая удавку. – Только один. Слышишь меня? Топни ногой, если слышишь?
Молодой человек энергично затопал ногами. Удавка все затягивалась и затягивалась.
– Я тебя в любом случае убью, – продолжал Шепетельников. – Но имей в виду, скорость убиения будет напрямую зависеть от тебя самого. Ответишь быстро и честно – я награжу тебя счастьем мгновенной смерти, будешь упрямиться – растянешь себе удовольствие. Я ясно выразился?
Человек задергался еще энергичней. Его до того бледное лицо налилось кровью, глаза готовы были вылезти из орбит, но Даниил Даниилович все затягивал и затягивал, прислушиваясь к мелкой вибрации агонизирующего тела, к бешеной пульсации жил. Он не давал жертве возможности не то чтобы что-то произнести, но и сделать даже вдох. Молодой человек под его руками запыхтел, утробно загудел, особо сильно задергался и в конце концов обмяк. Руки его безвольно упали повисли плетьми, шея расслабилась, голова упала на грудь, запахло мочой. Напротив них на стене висело зеркало и Даниил Даниилович смотрел в него на умирающего молодого человека, на его раздувшиеся щеки и вытаращенные глаза, на то как кожа на лице и шее меняет цвет, на судорожные гримасы агонизирующего.
Шепетельников снял удавку. Рабочий не шелохнулся.
Зверски ухмыльнувшись, Даниил Даниилович набрал в ладони воды из-под ног и плеснул ее в какое-то некрасиво опухшее лицо молодого человека. Потом похлопал того по щекам бирюзовой папкой для документов. Человек задергался и с надсадным стоном втянул в себя насыщенный влагой и морозной метелью воздух. По его лицу побежали слезы, он глотал воздух, кашлял и ныл подобно идиоту.
– Вопрос только один, – бесстрастно продолжал Шепетельнков. – Где деньги?
Юный дурак отрицательно покачал головой с мольбой глядя в безжалостные глаза своего мучителя. У него были довольно красивые синие глаза, до того привлекательные, что Шепетельникову стало гадко.
– Не слышу, – потребовал он.
– Которые были в сейфе? – едва выдавил из себя молодой человек непослушными голосовыми связками.
– Да.
– Не знаю.
– Не знаешь?
Ответом было отрицательное покачивание головой. Даниил Даниилович пожал плечами и вновь накинул проволочную петлю.
09:55 – 10:01
– Это он! – в третий раз повторил Максимилиан Громовержец и для пущей уверенности указал на мертвеца римским мечом.
– Убери ты свою саблю! Ты чуть мне щеку не порезал!
– Я догадался! – говорил Максимилиан Громовержец, пораженный своим внезапным выводом. – Теперь все встало на место! Ну естественно!
– Да убери ты саблю!
– Это не сабля! Ты что не разбираешься в оружии?
– Я разбираюсь в оружии.
– Ничего подобного! Ты не отличаешь саблю от римского меча! Это же совершенно разные формы клинка…
– Да какая разница…
Максимилиан Громовержец принял какую-то напряженную позу, чуть согнул ноги и сделал несколько молниеносных движений, размахивая полуметровым мечом прямо перед лицом Жени Брюквина. Обоюдоострый клинок рассекал воздух со свистом в непосредственной близости от Брюквина, его даже обдуло ветерком. Вжих! Просвистел меч с лева направо. Вжих! Молниеносная дуга сверху вниз и направо. Удар с разворотом и выпад вперед. Вжих! Женя Брюквин увидел, что у него разрезана одна бретель и полукомбинезон осел на одну сторону.
– Это гладиус римского трибуна Латиклавия! – Максимилиан Громовержец не просто говорил, он рычал. – Им владел старший офицер ранней римской республики! В четвертом столетии до нашей эры военная структура римских легионов усложнилась, боевой порядок с классической фаланги был изменен на манипулярный. Ты хоть знаешь, что это значит? Ты хотя бы догадываешься в каких битвах участвовал этот славный гладиус? Что ты знаешь о времени домината Диоклетиана?
– Не хочешь же ты сказать, что это настоящий меч? Чувак, у тебя в руке настоящий римский меч?
– Разумеется!
– Где ты его взял, приятель?
– Долгая история. Потом может быть расскажу.
– Господи, Максим…
– Не называй меня так! – невысокий напарник Брюквина направил острие своего римского меча Жени в грудь и показал зубы. – Сколько раз тебе повторять – не называй меня так! Не называй меня так!
– Лады-лады… Как скажешь, дружище! Гладиус, так гладиус, – только убери его от меня. Убери. Сделай глубокий выдох… Сделай… Сделал? Теперь просто отведи меч в сторонку… Вот так. Так о ком ты говорил? – раздраженно спросил Женя Брюквин.
– Это он и есть! – произнес Максимилиан Громовержец перевел острие меча на крупного человека под стеллажом. – Это же и есть начальник производства которого мы ищем! А тот второй, который с ним был, который молодой – главбух! Или наоборот. Это они и есть! А кто же еще, если не они!
– Посмотри во что он одет, Макс… симилиан Горомовержец. Такое носят рабочие. Это спецформа.
– И что? Переоделись в рабочих, чтобы не вызывать подозрения! – заключил Максимилиан Громовержец. – Мы ведь тоже нацепили эти комбинезоны. Я тебе отвечаю – это директор! Смотри какое пузо! У него деньги! Проклятье, как мы сразу не догадались!
Что тут началось! Двое налетчиков, забыв об оружии, налетели на мертвеца и принялись расшвыривать по сторонам бобины с пленкой ища под упавшим стеллажом кейс с деньгами.
– Деньги у второго! У молодого! – яростно крикнул Брюквин, раскидав все бобины и с отвращением обыскав раздавленный труп. – Надо найти второго!
И вдруг мертвец под его руками чуть пошевельнулся, захрипел… Глаза на его лиловом от синяков лице слабо приоткрылись, и он попытался что-то сказать.
– Он живой! – подскочил Максимилиан Громовержец, показывая коллеги по ограблению, что отчего-то больше боится вида ожившего, чем умершего человека. – Что он говорит? Что говорит?
– Не разберу, – признался Женя Брюквин.
– Кайф… кайф… – хрипел улыбающийся бородач.
– Где второй? – четко по слогам спросил Брюквин. – Где бабло?
Но здоровяк только закатывал глаза и блаженно улыбался. Женя с грубой настойчивостью повторил вопрос, но бородач не был настроен на диалог.
– Ну ладно, будет тебе кайф! – рявкнул выведенный из себя Брюквин и приказал Максимилиану Громовержцу помочь высвободить ожившего мужчину из-под стеллажа. – Сейчас мы тебе такой кайф устроим! Где деньги, спрашиваю? Не мотай головой – говори, пока язык шевелится! Нет? Не хочешь? Сейчас захочешь!
09:55 – 10:00
Только она чуть-чуть успокоилась и почти перестала обнимать кейс с деньгами словно родного младенца, как очень близко от слесарки в которой она пряталась под дверью, раздался оглушительный грохот. Оксана не была к этому психологически готова, ее нервы и так были натянуты как струны и от внезапного шума она закричала и упала животом на кейс. Закрыв голову руками, она вжалась в пол и визжала, когда буквально за дверью, за которой она сидела, сильно громыхнуло. Что это? Не иначе как взрыв. Граната или бомба, а вероятнее всего – взрыв гаубичного снаряда, выпущенного с улицы. А как еще объяснить грохот? Закрывая голову от осыпавшейся вниз стеклянной перегородки, Оксана Игоревна охрипла от крика. На этот раз в хрустальное крошево разбилась почти вся стеклянная перегородка, отделяющая слесарку от цеха.
Кот, дико возопив, бросился вон из слесарки, бешеной пулей выпрыгнув прямо в разбитое окно.
Шум и грохот стих, оставив после себя звон в ушах. Молясь всем богам, Оксана дрожала на полу, бережливо словно дитя родное прикрывая своим телом заветный кейс. Что-то упало на нее, какой-то предмет со слесарского стола на тонких металлических ножках. Ее спину защитило белое пальто. Она еще долго лежала, боясь поднять голову и даже открыть зажмуренные веки. Перед ее мысленным взором мелькали кадры из детства: она идет на день рождения мамы, она учиться рисовать гуашью, она загорает с подружками на пруду, она плачет и жмется щекой к папиному плечу, а он щекочет ее длинными волосами, она едет с ним на мотоцикле, он поет грубую песню панк-группы «Красная Плесень», а она намертво цепляется ручками за его кожаную жилетку, она смотрит детскую передачу и отворачивается от очередного скандала между родителями, она сидит в театре кукол и смотрит на очень несимпатичных персонажей, она играет в песочнице, она прикладывает подорожник к расцарапанной коленке…
Сцены из прошлого резко и грубо сменились диафильмом из настоящего – подросшая дочь сидит на диване, смотрит «Дом-2» и огрызается на мать, а сама Оксана чередует пихарей и любовников с нездоровой периодичностью, которая не понравилась бы ее родителям, даже маме. Где ее мама? Умерла. Где папа? Где-то в Санкт-Петербурге, они давно не поддерживают связь. Он болеет, у него титановая пластина во лбу. После полученной в драке травмы он стал плохо соображать, не может подолгу концентрировать внимание на одном предмете, со временем стал все хуже себя обслуживать. Когда она видела его последний раз, от него пахло прелостью, он изменился в худшую сторону и смотрел на мир равнодушным взглядом типичного флегматика. О папе она больше не хотела ничего знать, она надолго испугалась его и старалась стереть его вид из памяти. Такой отец ей был неприятен, она не хотела его знать.