Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 46)
– А скоро – это когда?
– Не знаю пока, – признался здоровяк и с надеждой посмотрел на Нилепина, но тот только пожал плечами. Его финансовое состояние не намного отличалось от юриного. Медная табличка со словом «WALTZ» глуповато болталась у Пятипальцева надо лбом. – Погоди немного… Надо будет брать кредит…
– Я так и знал! – Аркадьич резко захлопнул створку котла и поднес горячую вонючую кочергу прямо к густой пятипальцевской бороде. – Смотри, Юрец-огурец, деньги должны быть к моей следующей смене, ясно? Я ждать не намерен, с вами – обормотами – надо быть строже. Даю два дня до моей следующей смены, если денег не будет – пеняйте на себя!
– А что ты сделаешь, дистрофан? Ты соучастник!
– Поставлю на счетчик, Юра! И поверь мне, с моими процентами лучше не связываться! Вовек не расплатитесь, в рот вас обоих чих-пых!
– А если… – начал было Нилепин, но Аркадьич не дал ему и полслова сказать. Миг – и горячая кочерга с кусочком жареного мяса оказалась у его переносицы. Больше Лева вопросов не задавал, он только постарался не морщиться, когда проглатывал возникший в горле ком. Кочегар дождался пока у Нилепина окончательно отпадет желание разговаривать разговоры и задавать вопросы и убрав кочергу, наклонился под разделочный стол.
– Я вас, ублюдков, знаю, – говорил он, обращаясь одновременно к двум рабочим – молодому и взрослому. – Особенно тебя, Юрец. Я тебе полтинник занимал – ты отдал? Обещал летнюю резину на мою «девятку» – где?
– Аркадьич, да ты что? Из-за полтинника? Да возьми свой полтинник, подавись. А резину я тебе так отдам. Отдам, честное слово.
Но кочегар ответил, что дело не в резине и что у него и тачки-то уже нет, он ее продал еще осенью и ему летняя резина теперь и даром не нужна. С этими словами Аркадьич достал из-под разделочного стола человеческую голову Августа Дмитриева и поставил ее на залитую кровью досчатую столешницу рядом с циркулярной пилой. Нилепин вскочил с топчанчика и бросился было к выходу, так он перепугался. Но споткнулся и упал, повалив с собой прислоненные в углу лопаты, метла, ломы и грабли. Пятипальцев замер на месте. Держа наготове горячую кочергу на кончике которой дымился жареный кусочек мясца, тощий как скелет Аркадьич заявил собравшимся гостям, что придержит голову Дмитриева до тех пор пока они не протянут ему пачку наличных. Сейчас это двести тысяч рублей, но каждые два дня сумма будет подниматься на пятьдесят тысяч. Если же парочка откажется выплатить означенную сумму, то кочегар просто-напросто «случайно найдет» эту голову в контейнере для сбора опилок. Кстати, дополнил свою угрозу кочегар, на голове остались частички эпидермиса Пятипальцева и Нилепина, а эксперты-криминалисты легко и непринужденно найдут причину и дату смерти.
– А ты? – прохрипел Пятипальцев неотрывно смотря на засыпанную рыжеватым порошком-стружкой голову Дмитриева, на его перекошенный рот с несколькими кровавыми струйками на губах, на его длинные усы и седые всклокоченные волосы тоже усыпанные похожим на корицу порошком.
– Я? – Аркадьич растянул рот в рябой желтозубой ухмылке. – Ты за себя беспокойся, Юрец! За себя и за своего дружка, в рот вас чих-пых!
09:21 – 09:28
Цех пребывал в необычном для Никиты Вайнштейна представлении. Он ни разу не был на «Дверях Люксэлит» в глухой тишине. Из-за выключенного света практически весь цех прибывал в полусумрачном состоянии, когда тени о множества станков и поддонов с продукцией были размазаны, придавая очертаниям интерьера мрачную холодность и навевая на тоску. Каждый станок казался крупнее и тяжелее чем он был на самом деле, каждая деталь станков вызывала чувство беспричинного беспокойства и представлялась орудием пытки. Вайнштейну не хотелось тут находиться, он ощущал себя не в своей тарелке, подобно попавшему в какую-то старую заброшенную подземную шахту, где каждый предмет заставлял вздрагивать от фантомной угрозы.
И ни одного человека. Хотя нет… Никита встретил какую-то тетьку, наверное уборщицу, искавшую какого-то Леву. И еще с другой стороны цеха до него иногда доходили какие-то звуки, извещающие «орфеевского» разведчика о том, чтобы он не расслаблялся, оставался на чеку и следил за тем, чтобы больше ни попасться никому на глаза. Но если не считать самовнушаемого мандража и технофобии, то у Никиты пока все шло замечательно. За то недолгое время, что он переступил порог спящего цеха, он уже успел сделать несколько десятков фотографий поддонов с заготовками и несколькими станками, сделать кое-какие предварительные выводы о заказах и сроках изготовления, о проценте брака, который у Шепетельникова как всегда был значительно завышен. «Прекрасно, – думал Никита Вайнштейн, фотографируя целый поддон с бракованными приготовленными для распилки и уничтожения в топке дверей. Фотографии он немедленно отсылал по «Вайберу» своему начальству. – Они так и не следят за браком, так и не ведут строгий учет. Когда же Шепетельников поумнеет? Неужели он, как и раньше, просто вычитывает примерный убыток от брака и делит его на всех рабочих? Тогда получается нелогично по отношению к кочегару. Чем он больше распиливает и сжигает бракованных деталей и дверей, тем меньше у него зарплата, ведь с него тоже вычитают за общий брак».
На предприятии «Орфей» чьим резидентом был Никита Вайнштейн с самого начала была женщина из ОТК, которая вела строгий учет брака, на основании которого бухгалтерия высчитывала штрафной процент именно с того, по чьей вине был произведен брак. ОТК ставила свою печать и только после этого детали шли на утилизацию.
Вайнштейн, продолжая прятаться от случайных свидетелей, перемещался по заготовительному участку и фотографировал все что попадалось на глаза, включая четырехсторонний фрезерный станок с открытым электрическим щитком. Ему на глаза сразу бросились почерневшие оплавленные кабеля и провода и Никита мгновенно сообразил, что станок вышел из строя на несколько дней. Простой фрезерного станка чреват срывом дат выполнения заявок. Замечательно! Никита отослал фотографии станка на «Вайбер» и сразу получил ответ от начальника развития Владимира Нильсена: «Отлично, Никитос! Станку – крышка! Сейчас же свяжусь с поставщиками плат, заставлю их помедлить». Вайнштейн не мог ни на радоваться, особенно еще и тогда, когда вышел к самому крупному станку в цехе – горячему прессу. Он знал эту модель – ей было больше четверти века, ее купил еще Егор Васильев, когда «Двери Люксэлит» только начинали работать и уже тогда большой горячий пресс был старым и списанным с другой фабрики. Со временем Васильев планировал сменить его, приобрести новый, Шепетельников тоже давно поговаривал о необходимости поменять некоторое наиболее старое и проблематичное оборудование, но воз, как говориться, и по ныне там. То же самое и с формовочной пилой и рапидом. Вон они стоят – у одной расшатаны валы, у другого нужно менять всю электронику. Вайнштейн лишний раз порадовался, что работает на фирму, совет директоров которой не забывает о том, что железо подвергается элементарному износу, что на старом оборудовании с ограниченными возможностями очень трудно разрабатывать новые модели дверей. Поэтому, наверное, «Двери Люксэлит» последние годы топчутся на месте, а «Орфей» стремительно набирает бег. Нельзя всю жизнь делать одни и те же устаревшие модели дверей, какие бы хорошие они ни были. Люди привыкают к ним, заказчикам и покупателям хочется чего-то другого, современного, оригинального.
Вот, например, поддоны с недоделанными дверными полотнами, прошедшими операцию «окутывания» пленкой ПВХ, но еще не кромированные. Вайнштейн наметанным глазом сразу определил, что это будут за модели и по какой цене они пойдут. Модели недорогие, из модельного рядя «Джанкарлони», пленка цвета «ДБ», «ББМ», «ВШ» и «Яс-2.2», что в переводе с языка производителя на язык покупателя переводится как «Дуб белый», «Бук белый мореный», «Венге шоколадный» и «Ясень-2.2». Никита сделал снимок и ухмыльнулся. Модельный ряд «Джанкарлони»… Ну и названия, все-таки, у «Люксэлита»! К чему это подражание псевдоитальянским фонетически красиво звучащим словам? При этом обе конкурирующие фирмы и «Двери Люксэлит» и «Орфей» в общей своей массе делали похожие модели, только «Люксэлит» делал акцент на классику, а «Орфей» старался шагать вперед, разрабатывать что-то новенькое, хоть это было трудно и рискованно. Введение новых моделей и поиск на них заказчиков – дело нелегкое, порой мучительное и на первых порах убыточное. А что касается модельного ряда, то обе фирмы зачастую слизывали друг у друга модели, так, например, люксэлитовский ряд кухонных дверей «Аурелия» и офисных «Грандиозо», это те же самые орфейские двери ряда «Фицджеральд» и «Драйзер» (у «Орфея» модельные ряды назывались в честь американских классиков художественной литературы), а орфейский спальный ряд «Митчелл» и самый дорогой ряд вип-дверей «Сэлинджер» беспардонно слизаны с разработанных еще много лет назад люксэлитовских «Солли» и «Романолио». И если между этими дверями еще и существовала какая-то незначительная разница в дизайне, внутренним строении и покрытии, то орфейские «Брэдбери-3» и люксэлитовские «Пьяцелле» были братьями-близнецами и никто никогда не признается кто у кого скопировал. Но все-таки у «Люксэлита» не было ничего похожего на орфейские ряды «Уильямс», «Генри» и гордость предприятия – «Фолкнер».