Алексей Июнин – Гиблый Выходной (страница 40)
Аркадьич обомлел и застыл с включенной пилой, пронзая кочегарную атмосферу непрерывным жужжанием. Дмитриев вытаращенным взором переводил взгляд с одного участника своей экзекуции на другого, еще не понимая, что с ним случилось, где он и вообще что происходит.
– Живой! – закричал кочегар. – Он живой, мать вашу!
– Как? – не понял Пятипальцев и вместе с Нилепиным сделал шаг поближе. И тут до Августа Дмитриева вместе с болью от отсеченной руки стало доходить осмысление происходящего. Он еще сильнее вытаращил глаза и заорал, но широкая ладонища Пятипальцева с черным волосом на тыльной стороне почти сразу накрыла его разверзшийся рот, зажав доступ воздуха. Еще не совсем понимающий происходящую действительность, но пронзенный очевидным фактом, что ему отсекли руку Август сильно дернулся и намерился вскочить на ноги, но его прижали к столу Нилепин и Аркадьич. Повторяя: «Живой, живой», они втроем смотрели друг на друга и понимали, что зашли слишком далеко, чтобы вернуть все к тому как было. Что точка невозврата только что была пройдена. Ругаясь и обвиняя друг друга, они удерживали Дмитриева на столе, не представляя, что же делать дальше. Они уже отпилили одну руку несчастному, как они ему это объяснят? Ни тем же, что решили пожалеть несчастного и собственноручно не прибегая к помощи хирургов ампутировать ему обожжённые руки, опасаясь сепсиса или чего-то еще. Наверное, Август не будет обрадован.
– Поздно, – хрипел Аркадьич, надевая на глаза защитные очки в ярко зеленой пластиковой оправе, дизайнер которой проектировал, видимо, еще и очки для дайвинга. Кочегар выключил тонкоголосую шансоньетку и поменял ее на песню про белого лебедя на пруду, который качает падшую звезду. Или павшую. – Черт… Поздно, ребята…
У всех троих начиналась паника. Обуреваемые ужасом от собственных действий, они кричали и ругались друг на друга, при этом не забывая о том, что им нужно удерживать Дмитриева на разделочном столе. Они боялись отпустить его. Боялись удерживать, боялись отпустить, боялись самого Августа. Дмитриев дергался и старался вырваться, он мычал, переходя на свинячий визг. Отпиленная рука упала на пол под ноги трем палачам.
– Держите его, – завопил Аркадьич. – Держите, в рот вас чих-пых! Двигайте сюда! Двигайте!
И Нилепин с Пятипальцевым, сами того не ожидая, повиновались истопнику и подвинули вырывающегося Дмитриева так, что следующим движением включенной пилы Аркадьич отсек несчастному вторую руку. Несчастный завизжал и затрясся. Кровь взметнулась в стороны. Группа «Лесоповал» красиво пела про лебедя и пруд.
– Что ты сделал?!! – закричал Пятипальцев на кочегара и то же самое закричал и Нилепин, но продолжал прижимать к столу дрыгающегося ученика электрика.
– Что ты сделал?!! – кричали оба, а что кричал Дмитриев было не разобрать. Кочегар, размазывая капли крови по очкам, повторял: «Поздно, поздно» и приказал коллегам повернуть Августа. Пока Нилепин и Пятипальцев вертели на столешнице корчившееся тело своего товарища, Аркадьич подобрал обе отсеченные почерневшие руки, и открыв заслонку топки, и прямо на глазах у Дмитриева одну за одной швырнул их в огонь. Ученик главного электрика укусил Пятипальцева за запястье и заорал не своим голосом.
– Тише, тише, – повторял бородатый наладчик, крепко прижимая ноги несчастного. – Прости. Прости нас…
Вжииииххх!!! И обрызгав всех присутствующих кровью, отсеченная нога упала на пол. Дмитриева уже не нужно было прижимать к столешнице, он не сопротивлялся. Он просто агонизировал и захлебывался собственным криком.
– Прости, прости нас… – рыдал Нилепин. – Прости нас…
И чтобы не терять время и побыстрее прекратить страдания несчастного, Аркадьич провел включенной циркуляркой по второй ноге. Пятипальцева вырвало. Нилепин рыдал навзрыд и кричал: «Прости!!! Прости нас!!!» Обе ноги полетели в топку. В кочегарке уже явственно пахло мясом. Песня о лебеде на пруду, что качает звезду кончилась. Измазанный кровью с ног до головы Аркадьич еще раз повернул на скользком от кровищи столе куцее туловище еще живого Дмитриева, и перекрестив тело, провел пилой по шее.
В кочегарке сразу стихло.
– Блин, – чуть слышно прошептал Нилепин, – Надо было сразу с головы начинать…
09:10 – 09:18
Сферина не поверила своему юному бойфренду-любовнику. Телефон в ее руке уже разогрелся от тепла ее ладони, ухо покраснело, но она все звонила ему и звонила. Первый раз он ответил, когда она позвонила ему рано утром, он ответил, что собирается на работу, но ей показалось, что ее благоверный что-то от нее скрывает. В следующий раз она набрала его номер сидя в маршрутном такси. На удовольствие всем пассажирам маршрутки, она рассказала Леве о своем тягостном предчувствии чего-то катастрофического и о виденном ею сне, который, по ее мнению, несомненно является вещим и несет предупреждение о чем-то страшном. Что конкретно ее волновало, она, увы, не смогла объяснить Нилепину, потому что не могла это объяснить даже самой себе. Просто с каждым днем все возрастающая тревога не давала ей покоя, а бородатый отец Кузьма, будь он неладен, сказал ей, что ее беспокойство вполне обосновано, имеет под собой подсознательные причины и касается ее любимого человека. Любимого человека! Зинаида повторила эти два слова как можно отчетливей и с таким очевидным намеком, чтобы даже такой простодушный молодой человек как Лева Нилепин мог догадаться, что она имеет в виду вовсе не своего законного супруга. Пассажиры маршрутного такси, все как один, навострили уши и ловили каждое слово толстой женщины, сидящей в самом центре, водитель даже выключил радиоприемник. Нилепин только посмеялся. Он опять посмеялся! Но когда он услышал, что она хочет приехать к нему на фабрику (он не знал, что она уже на полпути), то, ни минуты не раздумывая запретил ей даже думать об этом. «Не приезжай», – с неожиданной настойчивостью вымолвил он и тогда у Зинаиды Зиновьевны появились некоторые подозрения, о которых она предпочла пока умолчать, тем более что, оторвав взгляд от проносящихся за окном маршрутки заметеленного городского пейзажа, она увидела полный салон старательно отворачивающихся пассажиров. Нилепин бросил трубку, Сферина перезванивала ему несколько раз, но он не отвечал.
Тем временем, она преодолела турникет на проходной где беспросветно скучал ковыряющий в носу пузатенький охранник и вошла на территорию фабрики. Она была уже внутри, электронный ключ зафиксировал ее появление с точностью до секунды. Прежде чем войти в цех, она свернула в сторонку и вошла под трясущийся от порывов ветра навес курилки. Сферина была из курящих и решила выкурить одну сигареточку для снятия нервного напряжения. Пока она затягивалась и еще раз перезванивала Нилепину мимо нее прошел и вошел в цех какой-то незнакомый тип в очках, должно быть из новеньких, потому что Сферина не узнала его в лицо.
Ворота были заперты, но входная дверь открыта и к ней шли несколько человеческих следов. К ним присоединились и следы Зинаиды Зиновьевны – самые глубокие, каблуки ее зимних сапог безжалостно взрыхлили снежный покров. Женщина вошла в цех и почти сразу натолкнулась на незнакомца, держащего в руках планшетный компьютер. На ее вопрос он ответил, что видел Леву Нилепина около слесарки.
Сферина пошла в нужном направлении, но притормозила у четырехстороннего фрезерного станка, приготовленного, видимо, для перемещения в другое место. Работа была неокончена, станок был снят с фиксирующих болтов, электронные внутренности вывернуты наружу. Пахло паленым. Никого не было, но Зинаида Зиновьевна предположила, что ее душка Нилепин был здесь и помогал наладчику Пятипальцеву. Они давно дружили между собой, да так что Сферина иногда ловила себя на ревности. Ревновать Леву Нилепина к мужчине, тем более к Юрке Пятипальцеву, была смешно, но Зинаида Зиновьевна ничего не могла с собой поделать, порой она ревновала своего юного кавалера даже к обожаемым им компьютерным играм и автомобильным журналам, которые он покупал много и очень пристально рассматривал каждую фотографию. Она позвонила ему еще раз, и на этот раз Лева ей ответил, хотя она уже и не надеялась на это чудо и планировала методично обойти в его поисках весь цех. А он, гад ответил ей, что уже уехал домой! Каков нахал! Уехал он!
Сидит, наверно, с Пятипальцевым в раздевалке и хлещет пиво.
Зинаида несколько раз перезвонила ему, но безрезультатно. Он внезапно оглох на оба уха и перестал слышать собственный телефон. Чем же это он так занят, что даже с ней не может поговорить? Цех был погружен в тишину, поэтому невозможно было не услышать телефонную мелодию. Зинаида еще раз осмотрела четырехсторонний фрезерный станок, с сомнением заглянула внутрь элетрического шкафа и, обнаружив там клубок обгорелых проводов, схватилась за рот. «Ну точно бухают!» – решительным шагом она направилась не к слесарке, а в сторону раздевалки, по пути завернув чуть в сторону к своему родному сборочному участку, именуемому на фабрике «Сборкой Каркасов».
Несколько столов со специальными разметками, поддоны с нарезанными по своим размерам сосновыми брусами и деталей из МДФ, поддоны с готовыми собранными дверными каркасами – скелетами будущих дверей. Зинаида Сферина работала на этом участке почти пять лет, если бы на ОАО «Двери Люксэлит» была должность бригадира, она бы давно получила ее, а пока она ограничивается ежегодными грамотами как лучший работник фабрики. Она получила их уже три, причем застекленные рамки собирали тут же в цеху на участке «Рамки», их не покупали в магазине и не заказывали по интернету. Сами листы с текстом распечатывали на принтере в офисе, и генеральный директор Шепетельников вынужден был поддерживать традицию лично подписывать каждую наградную грамоту, впрочем, не вникая кому именно их дают и за какие такие заслуги. А заслуг как таковых не было никаких, мастера выбирали претендентов на грамоты исходя не из личностных качеств работника и его добросовестному отношению к своим обязанностям, а просто тупо по времени, которое работник числится на предприятии. Соответственно, каким бы замечательным не был работник, как бы он ни рвал жопу, выслуживаясь перед мастерами участков и заведующего производством, но он никогда не получит свою грамоту, если в цеху есть кто-то, кто работает на фабрике дольше него, даже если этот старичок беспробудно уходит на больничный или сидит сиднем на одном месте и жалуется на давление. Таким образом наиболее старенькие работники подаренные грамоты уже не то что перестали считать, а даже перестали брать домой, бросая их где попало в цеху и даже теряя в день вручения. Ни о какой денежном эквиваленте и речи никогда не стояло, на просьбы «лучших работников» простимулировать грамоту хотя бы какой-то жалкой тысячью рублей Даниил Даниилович Шепетельников отвечал отворачиванием лица, а Константин Олегович Соломонов говорил, что денежные вопросы не в его компетенции и надо обращаться в Шепетельникову, к которому он по этому вопросу никогда не обращался, потому что прекрасно знал его ответ и радовался, что, хотя бы грамоты еще дают.