Алексей Иванов – Звезды высокого неба (страница 8)

Прибор этот рядом с собой ставил наряд ночью в секрете. Щелкнуло — вот и смотри, справа или слева от тебя кто-то задел за шпагат. Может, нарушитель? Не знаю как насчёт пользы, но неприятностей этот прибор доставлял немало. Зайцы, лисы и прочие четвероногие «нарушители» не догадывались, что им не стоит натыкаться на это хитрое устройство. А их на участке заставы развелось великое множество. Пугать их никто не пугал, стрелять — тоже не стреляли.

Да и как стрелять? У нас в то время закон был строжайший. Открывать огонь по нарушителю можно было только в том случае, если он не останавливался на окрик «Стой!» и предупредительный выстрел, если не удавалось задержать его, да чтобы пули не летели на сопредельную сторону. Иначе — погранинцидент.

Но в общем обстановка на заставе в последние месяцы 1940 и в начале 1941 года была по сравнению с другими заставами спокойной. По крайней мере, так казалось с моей рядовой точки зрения. Ведь я был просто «товарищ пограничник».

Повезло мне с напарником по наряду только в одну из ночей в первых числах апреля. Задержали мы-таки одного «гражданина». Вышел он на нас крадучись, я его пропустил, напарник взял «на штык»: окликнул вполголоса из-за куста. Нарушитель отпрянул, пытался как-то неуклюже повернуться, но второй штык легонько коснулся спины. А дальше — дальше все по науке, как учили.

Остался очень памятным день 12 апреля. Пожалуй, он был особым днем. Не было бы этого дня в моей жизни, кто знает, было бы еще 12 апреля…. 12 апреля… И опять эта дата повторится в моей жизни ровно через 20 лет.

12 апреля 1941 года из штаба отряда на заставу пришло распоряжение откомандировать меня в школу младшего начсостава служебного собаководства. Пришлось осваивать новую науку и новую «технику» — четвероногую.

Два месяца довелось мне учиться премудростям проводника служебной собаки. И, пожалуй, одной из «достопримечательностей» школы, а находилась она в городе Коломыя, было то, что все там делалось только бегом. После подъема — бегом на зарядку, потом бегом на собачью кухню за бачками с завтраком, бегом с бачками в вольеры, к собакам. Маленькая передышка, пока они ели. Потом опять бегом мыть бачки в ручье, бегом на кухню, потом в свою столовую, на завтрак, на занятия. На территории школы курсантам разрешались два режима движения: бегом или строевым шагом.

Вот в таком жестком режиме прошел май, начался июнь. Мы вместе с моим мохнатым другом рослой сильной овчаркой Ашкарт довольно прилично осваивали премудрости «высшего собачьего» образования.

Июнь был жарким, настоящим летним. С нетерпением ждали мы каждого воскресенья. В эти дни можно было получить увольнительную в город. А это всегда приятно. Так же ждали мы и воскресенья 22 июня. Я особенно ждал этого дня, родители мне посылочку прислали, да и фотографии надо было получить. Отцу с матерью, любимой девушке свой курсантский пограничный «облик» отправить…

22 июня. День летнего солнцестояния в понятии астрономов. Не знаю, остановилось ли Солнце в этот день, но, по-моему, и оно должно было бы, вздрогнув, остановиться…

В 4 часа утра всех курсантов школы словно вихрем смели с коек раздавшиеся неподалеку сильные взрывы. Не ожидая команды, все выскочили на улицу. Но дневальный, невозмутимо стоявший на своем обычном месте, ничего, кроме размышлений: «… да это на аэродроме, там вот рядом, учебное бомбометание было. Странно только… с санитарных самолетов бомбили» — сообщить не мог. Кто-то спросил:

— Почему это ты думаешь, что с санитарных?

— Как почему? Кресты у них были на крыльях!

Один из курсантов, весьма уважаемый в нашем взводе за политехническую эрудицию, несколько побледнев и почему-то начав слегка заикаться, тихо произнес:

— Ребята, если кресты на крыльях, — это немецкие самолеты…

Так началась война. Великая Отечественная.

Через несколько часов об этом перед застывшим строем курсантов говорил и начальник школы.

До 1 июля мы находились в Коломые. В городе уничтожались бензобазы, заводы. А в небе вертелись самолеты-разведчики. Изредка бомбили. Мы дежурили у зенитных пулеметов, отвечали огнем. Обстановка на нашем направлении, очевидно, складывалась так, что гитлеровцы не очень рвались к городу. По всей вероятности, они продвигались где-то в стороне. Вот это нам и объявили командиры 1 июля. Город оказался почти в кольце. Был получен приказ вырваться из окружения с минимальными потерями через коридор километров в 8-10 и двигаться по направлению к Киеву.

Городенки… Гусятино… Дунаевцы… Бар… Жмеринка… Винница… Сквира… Белая Церковь… Васильков… Киев… Сейчас это просто перечисление населенных пунктов. А тогда? Изнурительное, тяжелейшее отступление с боями, бомбежки, обстрелы с самолетов. Пожары, дым, гарь, трупы людей, лошадей, сгоревшие танки, автомашины… 18 суток отступления. И строжайший приказ: «В бой не вступать! Весь личный состав вывести под Киев, в Бровары». И не только курсантов. Шли вместе с собаками. Все было в эти 18 дней и ночей. Однажды ночью, если бы не мой верный Ашкарт, я, изможденный до крайности, еле переставлявший ноги, попал бы к противнику. Спас Ашкарт мне жизнь.

Киев… Прилуки… Ромны… Богодухов… Харьков… Тяжелые дороги отступления. 18-й погранполк, затем 38-й. О службе, работе пограничников вместе е контрразведчиками прекрасно рассказано в книге В. Богомолова «В августе сорок четвертого». Лучше не расскажешь. И наша работа была такой же. Был я в то время командиром отделения, потом помкомвзвода, замполитруком.

Купянск, Валуйки, Ефремов, Елец, Мценск… Прошел год. Первый год войны.

В июле 1942 года я был отозван из полка в распоряжение особого отдела Брянского фронта…. Опять поворот жизненной дороги. Вот уж никак не думалось, не мечталось, что придется стать контрразведчиком. Да и не только контрразведчиком, а еще и угодить в казачий кавалерийский корпус.

Долго памятен мне был, до сих пор не забылся мой первый «кавалерийский» день. В ноябре, после окончания курсов, надев два «кубаря» в петлички, добрался я с горем пополам на попутных грузовиках до штаба кавалерийского корпуса. Доложив начальству, я тут же получил назначение на должность оперуполномоченного особого отдела в 250-й кубанский полк 11-й имени Морозова кавалерийской дивизии…

Имени Морозова… Был такой легендарный начдив в 1-й конной, у Буденного. И дивизия одиннадцатая тоже была. Славная боевая история, славные традиции.

Так вот, до штаба этой дивизии от корпуса было километров двадцать пять. И теперь эти километры мне надлежало проехать не на попутных, а верхом. Легко сказать, верхом. А если я ни разу в жизни не садился на коня, даже не знал, с какой стороны на него садиться полагается. Подсказали казачки, усмехнувшись. Взобрался я в седло. Но вид у меня в пилотке, в пехотинской без разреза сзади шинели, пожалуй, был далеко не казачий. Тронулись в путь. Меня сопровождал до дивизии офицер из корпуса. Выехав из деревни на большак, мы вначале ехали шагом. Лошадку мне дали спокойную, так что я себя чувствовал, признаться, не так уж и плохо. Помню, даже пытался голову гордо поднять и свысока поглядывать на идущих по обочине пехотинцев. Дескать, вот, смотрите вы, пехота, как мы, казаки, ездим!

Но тут, как на грех, офицер, ехавший впереди, тронул коня рысью. И вот тут-то началось! Эта проклятая кобыленка, несшая на своей спине такого бравого казака, как я, увидев, что шедшая перед ней лошадь побежала рысью, без всякой инициативы и принуждения (избави бог!) с моей стороны тоже зарысила.

Ее спина, а следовательно, и седло, в котором за минуту до этого я так гордо восседал, считая себя казаком, стали совершенно беспорядочно, как мне казалось, подниматься и опускаться. Меня трясло так, что зубы стучали, а внутренности, казалось, все поотрывались со своих мест.

К счастью, сопровождающий меня офицер в этот момент оглянулся и, видимо, заметив мой «гордый» вид, расхохотавшись, остановился, поджидая, пока я до него дотрясусь. По-ровнявшись со своей подружкой, моя лошадка сама остановилась и невозмутимо помахивала головой. Ох, проклятая) Как же я ее ненавидел в эту минуту.

Мне был выдан дополнительный инструктаж, как надо применяться к движениям лошади на рыси, как в такт привставать в стременах. И мы двинулись дальше. Порой, помню, мелькала у меня мысль слезть к чертовой матери с этого «вида транспорта» и идти себе нормально, как люди ходят, пешком, но я не знал, как слезть с лошади, да и стыдно было…

Вот так началась для меня кавалерия. Это был 1942 год. А потом были бои. Бои тяжелые, кровопролитные. Рейды по вражеским тылам, ночные марши по 60–70 километров не слезая с седла. А это очень не легко.

В январе 43-го в тылу у гитлеровцев наш полк вместе с соседним взял город Валуйки, что в Курской области. Нашла меня в этом бою пуля с немецкого танка. Тяжелым было ранение, в шею. Вытащил меня полуживого из-под огня мой ординарец — Дядя Коля. Дядя Коля… Горбунов Николай Григорьевич. Батей его звал. Ему 43, мне 21 год. Замечательный это человек. В прошлом чекист, чекист двадцатых годов. За борьбу с басмачеством в Средней Азии имел именное оружие, а в Отечественную воевал рядовым солдатом. В моем фронтовом альбомчике сохранилась его фотокарточка. Простое русское лицо, круглая кубанка на голове. На обороте надпись: «Моему любимому боевому другу, товарищу и начальнику в память о Великой Отечественной войне с кровавым фашизмом. Пусть это незавидное фото послужит нашей привязанности, а в дни разлуки будет напоминать о нашей общей цели — уничтожении врага до единого. Береги и соблюдай чекистские традиции в чистоте. Изучай Ф. Э. Дзержинского, этого лучшего солдата партии. 7 апреля 1943 года Н. Горбунов». Жив мой дядя Коля. Жив старый чекист. Живет он сейчас в городе Оренбурге…