Алексей Иванов – Сиринга (страница 4)

– То есть? – не желал Пенфей понимать, что ему придётся рано или поздно отвечать за все свои правонарушения.

– «Большой Брат» уже много веков за вами тут наблюдает. Ещё с тех пор, как я превратил Землю в планету-тюрьму. Обнаружив под одной из небезызвестных вершин Тибета всё необходимое для слежки оборудование от предыдущей расы Серых, которые прилетели сюда с Марса после катастрофы на их планете. И только до одного Олдоса Хаксли это наконец-то дошло! Да и то он в своём романе «1984» преподнёс это, как чьё-то будущее, а не как ваше настоящее.

– Чтобы его не закрыли в психушке? – усмехнулся Пенфей, покрутив пальцем у виска.

– Или не распяли, как Христа, – серьёзно ответил Банан, когда приятели перестали над ним смеяться. – За то, что Он сказал всем об этом прямо. Или ты думал, что фраза Христа: «Ваш Отец – Сатана» – это пустая метафора? Это прямое указание на грехи, за которые зомби, то есть – падшие ангелы, именно тут и страдают.

– Если верить Будде! – усмехнулась Люся.

– Каждый – на свой лад, в строгом соответствии со своим проступком «на Небесах» – на своей планете.

– А что означает: «Только истина сделает вас свободными»? – оторопел Аякс.

– Наверняка вы читали притчу об Иове и знаете, что «Земля отдана в руку злодея». То есть то, что всеми тут управляет Сатана. А Христос говорил всем и каждому, что «у вас есть только один Отец – небесный», и указывал на небо. Предлагая снова туда вернуться. К их же истинному Отцу – планетарному Творцу на их родной планете. То есть через Него, через Истину – понимание ситуации, в которой те оказались. Говоря им, что Он есть его Сын единородный. Мол, только через Меня вы получите Освобождение. Гарантирую полную амнистию! Фарисеи тут же сопоставили одно с другим, поняли, кто Он такой «по-своему» и тут же расправились с ним, как преступники делают это с надсмотрщиками. Так и не поняв, что Христос был их адвокатом!

– Но Христос даже с креста продолжал Освобождать! – вздохнул Аякс. – Пообещав висевшему рядом вору, что «завтра же будешь со мной в Раю!»

– Планет высшего типа! – подтвердил Банан. – Где Он сейчас и отдыхает.

– «Докуда пребуду с вами, род лукавый и прелюбодейный?» – вспомнил вслух Аякс.

И в воздухе повисла «Минута молчания».

Когда кураж выдохся, Банан, Пенфей и Люся поехали по домам. Но по дороге Пенфей предложил продолжить кураж в ресторане «Горизонт». Банан платил.

После продолжения банкета Пенфей заявил, что уже устал и поедет спать на Первый участок, а Банану наказал проводить Люсю на Третий, дрыхлеть в усадьбе родителей. Которые её породили и теперь медленно убивали своей моралью.

По дороге Банан и Люся зашли в ночной павильон купить сигарет. А когда вышли, Банан заметил в подъехавшей «Короне» лицо, похожее на Пенфея. Которое тут же запало в тень. Но было темно, и Банан решил, что ошибся.

Они пошли, а машина тащилась следом.

Когда Банан начал, играя, кутать Люсю в воротник её шубы, мозолистое сердце Пенфея не выдержало, и под напором возмущений мозоль лопнул:

– А ну, стоять! – выскочил Пенфей из машины и, перебежав дорогу, стал прыгать вокруг Банана. Как трусливая болонка, не решаясь напасть. И громко визгливо тявкать.

Прыгнуть на Банана ему мешал и путался под ногами закреплённый в школьные годы страх, который он постоянно пытался преодолеть. Но с той же регулярностью получал. Стакан креплёного страха!

Видимо, сейчас он решил разорвать этот «порочный круг».

– Ты хотел её трахнуть! – вопиил Пенфей, танцуя вокруг Банана свой истеричный танец, всё время пытаясь напасть сбоку. – Я всё видел!

– Неужели ты думаешь, я хотел, чтобы она тебе изменила? – стал оправдываться Банан, всё время резко поворачиваясь к нему лицом и готовясь отбить нападение. И его печень. Уже догадываясь, что тот ожидает удара с правой в лицо, то и дело непроизвольно убирая его с дистанции моторикой бессознательного, ни на секунду не забывавшего о том, какое неизгладимое впечатление в виде шишек и синяков оставили на его лице школьные годы. И непроизвольно догадываясь о том, что с ним сейчас будет.

– Я знаю! – крикнул Пенфей и, резко отпрыгнув вправо, сымитировал готовность напасть.

Заставив Банана резко сократиться и даже непроизвольно дернуть правой рукой, поставив блок.

– Думаешь, я способен испортить ваши отношения? – не менее резко повернулся Банан в его сторону, когда тот снова отскочил влево. – Ведь я знаю, как сильно ты её любишь!

– Ты? – прыгнул тот вправо. – Да ты – животное!

– Неужели ты думаешь, – как стрелка компаса поворачивался к нему Банан, – что я готов был испортить нашу дружбу каким-то вульгарным перепихоном?

– Нашей дружбе теперь конец! – крикнул Пенфей и прыгнул ещё правее, а затем – резко влево и ударил справой.

На что Банан рефлекторно отпрыгнул.

«Единственное, чего я хотел, так это развести её на минет!» – хотел уже, в сердцах, выпалить Банан. Но вдруг увидел, что тот начал возню со своей избранницей, важно беря её под руку, не обращая на него уже абсолютно никакого внимания, как будто Банана и вовсе никогда не существовало. И понял, что тот опять разыграл его. И только бахвалился тут перед спутницей, махая крыльями. Заставив и его исполнять этот ритуальный танец двух бойцовых петухов.

И понял, с усмешкой, что ссора понадобилась Пенфею, как повод к разрыву их отношений. Которые теперь приносили ему, продавшему секрет воровского промысла за лимонную дольку дружеского участия, лишь одни убытки авторитета. И хотя Пенфей, сам по себе, натура инертная и влияемая, то есть способен лишь нести заряд, но не порождать его, судя по всему, честь разработки сценария слежки принадлежала ему самому. Сказывались его подростковые увлечения детективными рассказами Чейза, которые Аякс после прочтения восхищенно давал почитать Банану и Пенфею. Ликург раскрыл для него возможность воплощения своей жизни (хрупкого в детстве Пенфея, которого все били, когда тот то и дело пытался на них наброситься, подхлестываемый изнутри своей петушиной природой, и обзывали: «Тупой пенёк!») в духе романтического героя. И он слушал Ликурга, ощущая себя натуральным гангстером! Благородным К. Идальго.

В общем, Банан вынес, что Пенфея достаточно оправдывает и наказывает его же глупость, и не стал на него нападать, разрушая все иллюзии Люси относительно его жалкой персоны. Пожалев эту глупую курицу, уже готовую было открыть для него свой клюв.

Вынес и унёс.

Что бы ещё глубже погрузиться в мирскую жизнь, чреватую лоном и чревом.

Глава 8

Эта экспансия по расширению своего физиологического пространства привела его к тому, что свободно блуждающие в нём радикалы идеальных форм, столкнувшись с векторным полем своего физического воплощения в лице Алекто, были полярно разбиты на два лагеря. Первый, самый чуткий – Ганеша – вошёл в режим ожидания и был отброшен назад, в сферу идеальных сущностей. Второй, более плотный – Банан – стал вести себя как сублимированный из инстинкта размножения и начал адаптацию к условиям окружающей среды. А у этой среды – Алекто – было только одно условие: стать катализатором пробуждения в нём комплекса физиологической доминации мотиваций. Дабы вернуть цельность его исходной идеализации, обратив свернувший с пути чистой физиологии лагерь идеальных форм. Или – свернуть его в молочном смысле, чтобы он, став «вещью в себе», не мешал ей окружать выделенное ей физиологическое подпространство, став проекцией его идеала женщины.

Вот этот-то свёрнутый до поры в сундук молочного смысла фронт идеальных формообразований, изначально сгруппированный в ополчение против Алекто и воспринимавший её организм как инородное тело, и был переброшен из глубокого тыла идеализации на Сирингу.

Её социальной ориентации Ганеша был представлен как денди из семейства мещан с буржуазными потугами.

Точнее, их заманили матери, пригласив помочь с переездом одной своей общей знакомой, устроив им неожиданные смотрины. Ганешу – в качестве грузчика. Сирингу – повара, по материнской линии поведения. Чтобы ум Сиринги сразу же активно включился в свои социальные «пятнашки». Тут же попытавшись его догнать, покорить и присвоить в свою собственность. И с криком «Тукита я!» со всех ног броситься наутёк, корча вечно недовольные тобой гримасы. Дабы растоптать твою самооценку, раскатать её скалкой прагматизма и испечь из тебя красивое в глазах подруг кулинарное изделие с этикеткой «муж». Периодически допекая тебя советами и вполне обоснованными упрёками, если ты снова расслабился и отсырел. Как и любая кухарка.

Поэтому Сиринга не произвела на него тогда особого впечатления. Тем более что у него уже было с кем играть: то проводя допросы с пристрастием (при страсти); то, вдруг, беседуя со Алекто на совершенно отвлеченные (от её тела) темы. Взмывая в диалоге ввысь – до Аполлона! Который говорил ей, глядя на неё, с усмешкой, сверху:

– Если Земля и сегодня не пойдёт по предложенному мною пути развития, то её ожидает за углом истории тревожное тиранозавтра, замершее в прыжке!

Чем находил себя в её глазах немного странным. Иным. Не таким, как все. Из её окружения.

Черты Алекто были наскоро набросаны мясистой живописью неизвестного мастера, о котором она знала лишь понаслышке от своей вечновесёлой матери. Поэтому оковы его связи с Алекто были игрушечными. И он прекрасно осознавал, что если она не сможет стать тем фоном для реализации его чувственных запросов, где станет возможной актуализация его идеальной сущности, ему придется найти более благодарный материал.