Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 38)
— Чёрную медь на гаркупфер ты долго плавишь?
— От горна зависит, единого закона нету. — Набатов отодвинул пустую плошку и обвёл собеседников взглядом. — А берите вы билет у хозяина, братья, да приезжайте ко мне на Иргинский завод — всё покажу, всему научу.
Мастеровые вокруг него польщённо заулыбались:
— Не жалко тайны-то свои трясти по чужим людям?
— На то и мастер, чтобы отдавать, — открыто улыбнулся в ответ Набатов.
* * * * *
Лукерья, жена Кирши Данилова, на ночь протопила избу Савватия, и он не мёрз, но всё равно спал очень плохо — тревожно и муторно. Измученный снами, он поднялся на рассвете. Жизнь шла своим нерушимым порядком: каждый день, пока дышит, часовой мастер должен был заводить куранты.
Небо за Лебяжьей горой пронзительно и мощно синело в ожидании восхода, а башня словно отшатнулась от зарева, что надвигалось из-за горы. Савватий направился к господскому дому. В сенях Онфим отдал ему ключ. Странно было смотреть в слепое лицо Онфима: поневоле вспоминалось, как совсем недавно он, Савватий, тихими шагами осторожно огибал ключника, чтобы вырваться из каземата. В свирепых чертах изуродованного Онфима Савватий сейчас видел неумолимость погибели. Но кому был приговор?..
Савватий поднялся на башню, в часовую палату, и привычно выкрутил вал курантов, наматывая цепь с гирей. Потом спустился на гульбище, огляделся, быстро свернул в двойную горницу, зажёг припасённую свечу и скатился по внутристенному ходу в подклет. Проём лаза по-прежнему был освещён изнутри огнём горна в каземате. Чугунная крышка лежала в стороне от проёма, придавленная чугунной плитой. На кольце крышки остался обрывок кушака. Савватий отвязал обрывок и перетащил, куда надо, крышку и плиту. Все следы проникновения в подвал теперь были уничтожены.
Онфим встретил его у лестницы на гульбище. Савватий протянул ключ.
Он шагал домой с грузом на сердце, но не хотел ни о чём думать. Незавершённые мысли и необъяснённые впечатления были как обновы, не разобранные после ярмарки. Тайна каземата угнетала душу. И Савватий даже обрадовался, когда на улице навстречу ему попался Родион Набатов: обняв, он тащил вдрызг пьяного Киршу Данилова.
— Ох, правду люди говорят, что пьяный тяжелее мертвеца! — пропыхтел Родион, перевешивая Киршу на Савватия. — Донесёшь?
— Не впервой, — в ответ прокряхтел Савватий.
Набатов, раскольник, был совершенно трезвым.
— Эх-ма, доброму человеку помощь не в убыток!.. — залихватски крикнул Кирша и запел: — А мой двор на версту вытянут!.. А кругом железный тын, на тынинке по маковке, есть и по земчуженке, ворота вальящетые, вереи все хрустальные, подворотня рыбий зуб!..
— Даже во хмелю не повторяется! — восхищённо заметил Набатов.
— Где это Кирилла свет Данилыч так нажбанился?
— В кабаке, где же ещё? — усмехнулся Набатов. — Я подле него полночи сидел, слушал — ну, скажу тебе, кладезь он неиссякаемый! И былины, и песни, и скоморошины — всё что хочешь! Ладно, про Илью Муромца, Добрыню там или Алёшу я сызмальства знаю, а у него и про Калина-царя, и про Ивана Гостиного сына, и про Саула Леванидовича, и про старца Игренища, и про Чурилью-игуменью, и про Ставра-боярина, и про каких-то сорок калик, прости господи, — да не упомнить всего… Беречь надо такого человека, Савва.
— Для начала он сам бы себя поберёг от страсти!
— Иэх-ха! — взвизгнул Кирша. — Чем молод хвалится, тем старый кается!
Набатов отодвинул створку ворот для Савватия с Киршей.
Савватий решил забрать Киршу к себе: не надо злить Лукерью, да и детям лучше не видеть батюшку в такой срамоте. Кирша еле переставлял ноги. Савватий проволок его по двору мимо амбаров.
— Нищий вора не боится! — вопил Кирша. — Хорошо бы дважды, да нет ни однова!.. Сав-вушка!.. Тем море не погано, что псы лакали!..
Савватий взгромоздил Киршу на крыльцо, с трудом впихнул в сени, оттуда — в горницу. А в горнице Кирша внезапно воспрянул духом, ринулся к столу и, уронив треух, свалился на лавку.
— Пес-сню… песню услыхал! — пробормотал он. — Запиши, пока помню!..
— Проспись, — посоветовал Савватий.
— Зас-сну — заб-буду… Запиши мне!
Савватий знал пьяное упрямство Кирши и со вздохом достал из печки плошку с чернилами. Не дожидаясь его, Кирша уже самозабвенно пел:
Не мешая Кирше, Савватий дослушал до конца. Кирша будто о нём пел.
— Душа ведь плачет, — сказал Савватий.
— Мне за эти слёзы Налимов р-рубль заплатил! — гневно рявкнул Кирша.
Он порылся в одёже, вытащил откуда-то серебряный рубль и вперился в него так, словно рубль был виноват во всей нескладности его жизни.
— Хотел пр-ропить там же, да передумал! Деткам, Лушке отдам!
— И правильно, — одобрил Савватий и полез на полку за бумагой.
Когда он повернулся, Кирша уже спал лицом на столе. Серебряный рубль, откатившись, блестел рядом с его рукой на столешнице.
Савватий взял его и стал рассматривать, точно никогда раньше не видел рублей. Монета совсем новенькая, не помятая, не поцарапанная… В голове у Савватия зашевелились неясные мысли. Два таких же новеньких рубля он, Савватий, нашёл у себя во дворе, в снегу под досками, когда Артамон искал у него Мишку Цепня. Степан Егоров отказался взять эти рубли — велел оставить себе в счёт будущей получки… Савватий озабоченно полез обратно на полку, где хранил те рубли, завёрнутые в тряпицу. Вот они — оба…
А ведь все три монеты одинаковые! Савватий по очереди тщательно потёр их о рукав. Да, совершенно одинаковые! Везде повторяется косая щербинка на плече Анны Иоанновны… И ещё монеты — новые! Как они могут быть такими, если их чеканят в столицах и до горных заводов деньги доходят через много-много расчётов и кошелей?.. Или же не в столицах их отчеканили, а здесь?..
На полке под руку Савватию попался железный брусок с насечкой по краю. Савватий вспомнил, что эту штуку ему дал шихтмейстер Чаркин, когда Гриша Махотин показывал Демидову свою Царь-домну; Чаркин сказал, что кто-то выбросил железяку в шихту, как выбрасывают лом на переплавку… Савватий сел за стол напротив спящего Кирши и выложил перед собой рубли с бруском. Потом взял брусок и прокрутил монету узким ребром вдоль насечки. Монета прошла по бруску, будто шестерёнка по шестерёнке.
Савватий, механический мастер, всё понял. Брусок был частью машины, которая наносила рубчики на ребро монеты. Ребро называлось гуртом. Его помечали, чтобы никто не мог срезать с монеты стружку. Гуртильную машину Савватий видел в Екатеринбурхе на монетном дворе.
Савватий поднялся, перетащил безвольного Киршу на лавку — пусть спит по-человечески, сунул рубль ему в карман и укрыл старым тулупом. Кирша захрапел. Савватий зачерпнул воды из кадушки и напился прямо из ковша.
Вот, значит, как оно было… В подвале башни всё-таки чеканили деньги. При той встрече Акинфий Никитич рьяно и настойчиво убеждал его, Савватия, что фальшивые монеты — это сказки. Нет, не сказки. Просто своим злодейским промыслом Демидов занялся не до розыска поручика Кожухова, а после него. Может, розыск Кожухова и навёл Акинфия Никитича на эту мысль… Конечно, Демидову нужно было не умножение богатства — его-то хватало с лихвой. Не хватало мелкого размена, без которого никакие дела не делались. Разменная мелочь требовалась и казённым заводам, потому даже сам капитан Татищев в Екатеринбурхе возобновил чеканку на монетном дворе генерала де Геннина.
Серебро у Демидова имелось своё — законное. Оно всегда выходило при выплавке меди, а медь плавили на Вые, в Невьянске и Суксуне. Можно было сдавать серебро в казну… а можно было и не сдавать. Но деньги нельзя чеканить молотком на наковальне. И в тайном подвале башни Демидов обустроил мастерскую. В горне плавили слитки серебра и отливали прутья. Площильной машиной их давили в полосы. Потом из полос вручную вырубали кружочки. На кружочках штемпелем выбивали изображения — тоже вручную. И гуртильной машиной нарезали рубчики. Всё, монета готова. Её не отличить от казённой. Серебро — настоящее, без примесей. А облик государыни… Так и на казённых рублях государыни все неодинаковые.
Савватий вспомнил пустой подвал. Да, Демидов убрал всё, кроме горна, мехов и водобойного колеса. Железные части машин бросили в шихту, лишь гуртильный брусок уцелел — Чаркин его заметил. А по какой причине Акинфий Никитич вдруг истребил своё хозяйство? И Савватий уже знал ответ. Потому что мастер, чеканивший демидовские деньги, сбежал — и мог выдать тайну Невьянской башни. А мастером этим был, конечно, Мишка Цепень.
* * * * *
— Я ведь, Савка, не просто, понимаешь, чеканщик — бабах, дзынь, бабах, дзынь! Я — любимый выученик Якова Вилимыча Брюса! — хвастался Цепень. — Он меня математике, астрологии и химии учил! Знаешь Брюса, ты, лапоть?
— Слышал о нём, — ответил Савватий. — Он Берг-коллегией командовал.
— Да что твоя Берг-коллегия! — Цепень махал рукой. — Червей на рыбалку копать, это тьфу! А Яков Вилимыч был великий алхимист! Он делал железных птиц, говорил с покойниками и эликсиры варил, ого! Я сам у него лобызал на персте Соломоново кольцо! Его так повернёшь, — Цепень показывал на своём пальце, — и станешь невидимый! Адская сила! А в Сухаревой башне он Чёрную книгу замуровал, в ней все премудрости сатанинские заключены, понял?