Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 26)

— Он шаман? — забеспокоился Чумпин. — Он на горе Шуртана взял?

— Он не шаман, — ответил Савватий. — И твоего идола не брал.

Чуть пригнувшись, горновой, как в пещеру, ступил под свод — так называлось арочное устье печи. В глухом конце его перекрывал темпельный брус, а под ним находилась забитая глиняной пробкой лётка — жерло в горн, в нижнюю часть домны, куда стекал жидкий чугун. Горновой размахнулся и ударил ломом в лётку. Работные стояли вокруг печи и благоговейно ждали. Горновой ударил ещё раз и ещё. И лётка наконец сокрушилась.

Горновой стремительно попятился наружу: не успеет отступить — его обольёт чугуном. А вслед за ним из лётки побежала ослепительная струя жидкого металла. Она вырвалась из-под свода и, сияя, распалась на ленты по канавкам-изложницам. Из пустого воздуха над струёй вздулись клубы пара. Вместе с жидким металлом по литейному двору и по всему объёму фабрики раскатилась медовая волна немыслимого света. Этот свет не слепил, а словно пропитывал собой всё вокруг — песок и кирпичную домну, замерших людей, высокие стропила и пространство под кровлей. Он был нежным и ласковым, торжествующим и всемогущим, и невозможно было поверить, что такое ликующее блаженство исторг из себя суровый и грубый чугун.

— Шуртан!.. — потрясённо прошептал Чумпин.

— Что?.. — переспросил Савватий, словно очнувшись от прозрения.

— Шуртан так делал! Анисим на горе чувал лепил глиной, дрова там жёг, Шуртана просил, много еды ему! У Шуртана кер эльмынг — лёд в руке!

Чумпин разволновался:

— Железо в земле — зрелости нет! Щенок! Расти надо! Много зим, очень много! Столько жить нельзя! Шаман берёт железного щенка, в чувал его. А в чувале бог! Щенок у бога быстро растёт! Из чувала — пёс: у него зубы, когти!

Савватию стало жаль вогулича. Тот не знает, на что способен разум человека, и уповает на своих лесных демонов, которые сидят в глинобитных горнах-чувалах и доращивают железняк до железа, будто кутёнка до собаки.

— Мы, Стёпа, видишь, без колдовства справляемся, — сказал Савватий.

— Не-е, — Чумпин замотал головой. — Нет бога — нет дела.

— Залепляй! — крикнул от домны мастер Катырин.

Утроба печи опустела — чугун вытек, и работный повёз к своду тачку с сырой глиной. Горновой готовился залеплять лётку до следующего выпуска.

А в песке литейного двора остывали чугунные змеи. Сначала они были как жёлтое масло с чёрным задымлением шлака, потом начали багроветь и меркнуть. Работные с тяжёлыми палаческими топорами принялись рубить чугунные полосы на поленья. Топоры звенели, и от ударов полыхали искры.

Чумпин тяжело вздохнул. Савватий его понимал: все ощущают печаль и обездоленность, когда гаснет волшебное зарево ожившего металла.

* * * * *

Был сочельник, но Акинфий Никитич не пошёл на литургию, и пускай Татищев сочтёт его отсутствие в храме явным признаком уклонения в раскол. Что ж, семь бед — один ответ. Сейчас требовалось срочно поговорить с Гаврилой Семёновым, вождём всех невьянских раскольников.

— Татищев точно коршун напал, — сказал Акинфий Никитич. — Мстит за солдат убитых. Обязал уголь отдать. А без угля Невьянск встанет, как Тула.

На Тульском заводе вечно не хватало угля, приказчики перекупали его по ночам у казённых возчиков, но завод всё равно часто бездействовал.

— Получается, Гаврила Семёныч, что твои братья губят Невьянск. Из-за них Татищев осатанел. А я и так для твоих единоверцев на многие жертвы иду. Награды не ожидаю — отплатят работой для заводов. Но лиходейства уже не потерплю. Бежать-то из-под стражи можно, а солдат резать нельзя.

До сумрачной советной палаты сквозь заиндевелые окна долетал звон колокола Преображенской церкви, эхо шептало под расписными сводами. Семёнов сидел у стола боком, словно не желал соглашаться с хозяином.

— Думаешь, Акинтий, старой веры человек тех солдатов подобно татю ножом поразил, и в огнище тела кинул, и казематы отверз?

Акинфий Никитич не забыл, как в подземном ходе мужик набросился на него с топором. Смирение раскольников — басня. В душе Акинфия Никитича ворочался густой гнев на неблагодарность беглых, которых он спасал.

— Думаю, да, Гаврила Семёныч.

— Что ж, покличь Онфима, — хмуро предложил Семёнов. — Спытай его.

— Онфиме! — властно и громко распорядился Акинфий Никитич.

Слепой ключник появился в проёме арки и вдоль стены прошёл поближе, безошибочно угадав, где находится Акинфий Никитич.

— Что ты сказать мне можешь?

Дикое лицо Онфима, перечёркнутое повязкой, чуть перекосилось.

— Твоя баба ночью из покоев ухлестнула, — проскрипел он.

— Невьяна? — изумился Акинфий Никитич. — Зачем?

— Не спрашивал.

— Почему меня не разбудил?

— Твоя баба, не моя.

Акинфий Никитич шагнул к другой двери и рявкнул в глубину дома:

— Невьяна! Поди сюда!

Семёнов степенно разглаживал бороду. Онфим просто ждал. Акинфий Никитич безостановочно ходил вдоль стола. Его душа вздыбилась: что за тайны у Невьяны? К кому она бегала ночью? Татищеву наушничала? Или у неё полюбовник завёлся?.. Акинфий Никитич в ожесточении прихлопнул в себе чёрные мысли: сейчас Невьяна всё объяснит! Она не изменница!

Невьяна была спокойна и невозмутима. Для праздничной службы она оделась как в Питербурхе к приёму гостей: белая сорочка, шёлковый корсет, юбка с фижмами, роба с кружевами. Семёнов презрительно поморщился. А у Акинфия Никитича защемило в груди — такая Невьяна была красивая.

— Куда ты давешней ночью отлучалась? — напрямик спросил он.

Невьяна посмотрела на Онфима. Это ведь Онфим открывал ей двери… Невьяне стало страшно и душно, однако она ничем не выдала смятения.

— Арестантов пожалела, — не торопясь, сказала она. — Хлеб им понесла.

Акинфий Никитич даже растерялся. Он всё понял — и не понял ничего, но сердце омыло облегчением: дело не в полюбовнике и не в Татищеве! А Семёнов метнул из-под кустистых бровей острый взгляд.

— Там караваи в снегу валялися, — подтвердил он.

— А кто солдат зарезал? — надавил Акинфий Никитич на Невьяну. — Ты?

Акинфий Никитич доискивался уже не для себя, а для Семёнова. Не может быть, чтобы Невьяна, мирная баба, сотворила такое лютое злодеяние.

— Не резала я никого, — твёрдо отреклась Невьяна.

Акинфий Никитич победно хмыкнул: не выйдет, Гаврила Семёныч, вину единоверцев твоих на Невьяну свалить!

— Кто ж тогда их порешил, дева? — вкрадчиво дознавался Семёнов.

Невьяна вздрогнула от воспоминания: солдаты стоят в костре на коленях и горят живьём… Невьяна убрала со скулы прядь волос и тихо сказала:

— Солдаты те сами в костёр сунулись и сгорели дотла.

— Что?! — опешил Акинфий Никитич.

— Солдатам из огня блазнило. Заманило их. Они без воли покорились.

Семёнов выпрямился, блеснув глазами. Он тотчас обо всём догадался.

— Чушь говоришь! — не поверил Акинфий Никитич.

Невьяна ничего не ответила. Но внезапно заскрипел Онфим:

— По Невьянску демон гуляет. Из огня зовёт. Не первая она… Многие тоже видели. Многие и сожглись.

Акинфия Никитича пробрало ознобом. Прошлое, неведомое Невьяне и Семёнову, дохнуло на него мертвящим холодом. Опять, что ли, злые чудеса от Сатаны, как много лет назад случилось с первой плотиной в Невьянске?.. Или как было в Туле с колокольней, упавшей на могилу батюшки?..

— Да что творится на моём заводе? — яростно спросил Акинфий Никитич.

Онфим молчал — но он-то здесь при чём? Семёнов смотрел в пол.

— Гаврила Семёныч, отвечай!

Семёнов тяжело вздохнул, качая головой:

— Люди брешут, у нас демон рыщет по огню. Токмо это лжа.

— Не лжа, — возразила Невьяна. — Я в огне Лепестинью видела.

— Лепестинью?.. — впился в неё взглядом Акинфий Никитич.