Алексей Иванов – Невьянская башня (страница 25)
— Одну! — Татищев вздёрнул указательный палец. — Здесь, в Невьянске, — Преображенскую! Да и ту сам царь Пётр ещё комиссара Демидова обязал завести, а твоё дело — сторона! Дюжина заводов у тебя без храмов стоят!
— Ты тоже у себя в городе велел церковь Святой Анны разобрать на кирпичи для горного правления! — атаковал и Акинфий Никитич.
— Не равняй! — строго прикрикнул Татищев. — В Екатерининске всё с ведома Синода учинено! А тебя, Никитин, я накажу за потворство расколу!
— В Тобольск на покаяние направишь?
— Зачем же? Мне своих средств достаточно. Я тебе давеча уже грозил, а ты не внял, так ныне я исполнять угрозу буду! Для почину забираю у тебя мастера Левонтия Злобина, мне плотину на Кушве размерять некому.
— Переживу! — пренебрежительно поморщился Акинфий Никитич.
Весной он сам собирался затеять сооружение плотины для Висимского завода. Завод этот ему не был нужен позарез, но речка Висим давно и густо обросла скитами. Акинфий Никитич выдавал тамошних раскольников за своих работных, которые вроде как начинают большое дело. Пора было и вправду начать. Что ж, теперь появится повод оттянуть хлопоты ещё на год — без Левонтия Злобина плотину не воздвигнуть, а без плотины и завода нет.
— Обязую тебя всю наплавленную медь сдавать в казну по моей цене. А в Невьянск назначаю от себя доменного надзирателя. Я проверил твою руду, — Татищев кивнул на пробирный горн, — врёшь ты мне про выход чугуна!
Акинфий Никитич, стиснув зубы, отвернулся и уставился в окошко.
— А ещё я тебе урок определяю, — упрямо продолжил Татищев. — Весной пришлёшь мне под Благодать пятьсот землекопов и тое же число возчиков с лошадьми и телегами. На Нижний Тагильский завод свези для меня в амбар запас хлеба две тысячи пудов. Изготовь гвоздей, скоб и железных связей по реестру. И осенью доставь к Благодати три тысячи коробов угля.
— Это грабёж, капитан! — зло процедил Акинфий Никитич.
Он не прибеднялся, как обычно прибедняются заводчики в ответ на требования казны. Татищев и вправду перешёл черту: урон, который он наносил Акинфию Никитичу, просто остановит Невьянский завод, и всё. Акинфия Никитича словно столкнули в прорубь.
— Ты, Никитин, обязан казённому интересу пособлять!
— Да такой ли ценой?
— Оная цена есть пробуждение Благодати!
— Благодати ли? — усомнился Акинфий Никитич. — А не зависть ли твоя всему причина? Ты вчера от моей Царь-домны в восхищенье пришёл и Гришку Махотина сманивал, а сегодня изничтожаешь, чего взять не сумел!
Татищев надменно выпрямился во весь свой невеликий рост.
— Глупости мелешь, Никитин. Чему мне завидовать? Ты своим заводам служишь, а я державе, и ей до твоей новой печки дела нету!
Акинфий Никитич спускался по узкой лесенке внутри стены и думал, что все вокруг — Татищев, Бирон, брат Никита, императрица, раскольники — зажимают его, утесняют, хватают за руки. Да, он яростно отбивается. Но его оборона зиждется только на его собственной силе. Силе его духа. А очень бы хотелось обладать такой силой, над которой никакой власти не имели ни люди, ни судьба, ни Господь бог.
* * * * *
— Нет, Степан, мы не будем запекать твоего глухаря в костре, — сказал Савватий. — Наши костры не для этого, они — чтобы водоводы не промерзали.
В кожаном мешке у Чумпина был здоровенный глухариный бок; Чумпин подстрелил птицу по пути от своей деревни к Невьянску и сейчас хотел испечь добычу в углях. Костры, которые на улочках завода горели под ларями, обитыми по дну железом, казались вогуличу подходящим огнём.
— Ежели проголодался, так вот тебе пропитание.
Из горячей печуры в кирпичной стене домны Савватий вынул горшок с кашей — свой обед — и поставил на топчан рядом с Чумпиным.
В огромной и грузной туше доменной печи с тыльной стороны имелось узкое внутреннее помещение со скошенным сводом и без окон — казёнка. Здесь стояли топчаны и хранился разный инвентарь приказчиков и мастеров. В казёнке всегда было тепло: её согревала домна. Сегодня утром в казёнке Савватий и обнаружил спящего на полу вогула. Он напоминал кучу тряпья.
Как и все в Невьянске, Савватий слышал про Стёпку Чумпина, который привёл русских на гору Благодать, однако, понятное дело, не ожидал увидеть его на заводе, к тому же раненого. Стёпке в грудь вонзилась стрела. Впрочем, рана была неопасной: стрела еле проткнула толстую оленью шкуру гуся — вогульской зимней одёжки — и кожаную рубаху. Стёпка сам прижёг себе рану раскалённым на светильнике ножом и намазал какой-то дрянью из своих припасов; Савватий дал длинную тряпку, чтобы обмотать грудь.
— Яшка Ватин меня убил, — пояснил вогулич. — Яшка злой. Он Шуртана показал, а деньги Степан взял, я. Обида у Яшки.
— А на завод ты зачем приплёлся? — спросил Савватий.
— Как зачем? — удивился Чумпин. — Прятаться надо. Яшка опять меня убьёт, дальше. Я побежал, где Яшка не будет. Тут огонь, бог. Яшка на гору не ходил к богу, только отец мой ходил, Анисим, Яшка тоже сюда не придёт. А Степан может. Анисим умер, Степан бога кормил. Шуртана. Потом пришёл человек Акин-па, Шуртана унёс. Степан пошёл деньги брать. Акин-па не дал. Пусть человек даст. Он здесь, где огонь.
Чумпин доел кашу из горшка, тщательно облизал ложку, положил в горшок и протянул посудину Савватию. Масляный светильник озарял изгиб кирпичного свода-полубочки и ряд глубоких печур в стене.
— Расскажу тебе про Степана, про Шуртана, про Акин-па, — предупредил Чумпин, усаживаясь на топчане поудобнее.
— Больше не надо, — ответил Савватий. — Ты и так два раза рассказал.
Он уже разобрался в истории Чумпина — про умершего отца, хранителя горы; про Яшку, который продал русским обломки «липучего железа»; про то, как со святилища на горе кто-то из русских украл Шуртана, серебряного идола; про то, как офицеры Татищева всё же заставили Чумпина отвести их на заповедную гору и Татищев заплатил за гору, а Демидов рассердился.
— Хорошо слушать, — огорчился Чумпин. — Можно всю зиму.
Доменная фабрика работала без перерыва, а прочие заводские фабрики остановились на праздник — на Рождество. Гасить домну было делом долгим и сложным, раздувать заново — ещё дольше и труднее, поэтому огонь в домне горел с ранней осени до начала лета. Работные доменной фабрики толкали тачки с рудой к огнедышащему жерлу колошника и выпускали из печи поток расплавленного чугуна без оглядки на время года и церковные правила. Календарю домна не подчинялась, и богу — тоже.
Чумпин, рассказ которого Савватий не пожелал переслушивать, застыл в размышлении. Он был смуглый, светловолосый, скуластый, с двумя косами в расшитых бисером чехлах. Чёрствая кожаная рубашка-хумсуп, истёртые штаны из шкур, стоптанные няры на ремешках… Здесь, в кирпичной каморе доменной печи, вогул выглядел чужеродно, как дикий лесной зверь.
— Покажи мне огонь, — наконец сказал он. — Покажи, где камень тает.
До казёнки как раз долетели удары в фабричный колокол: это доменный мастер сзывал работных на пробой лётки.
— А ты, Стёпа, точно угадал, — улыбнулся Савватий. — Пойдём.
Зрелище текущего чугуна никого не оставляло равнодушным.
В казёнку домны раненый Чумпин проник через проём под водоводом и колёсную камору; он ничего не успел разглядеть и теперь оторопел. Под боком домны шумела вода на плицах колеса; лязгали и скрипели суставы механизмов; сопели, двигаясь в дыхании, клинчатые меха; словно сами собой перемещались могучие деревянные рамы и рычаги. Чумпин попятился.
— Сильный бог! — уважительно сказал он Савватию. — Очень сильный!
Савватий, улыбаясь, потянул его дальше.
Огромная домна, прошитая в стенах железными тягами, возвышалась будто кирпичный утёс и держала на своих плечах шатёр четырёхскатной крыши — его плоскости сходились на шее колошника. Самый длинный скат простирался над литейным двором, обширным, как крестьянское гумно. Из окон кровли на литейный двор текла вечерняя синева, но Савватий знал, что скоро её холодная мертвенность исчезнет в жарком живом зареве. Перед раззявленной пастью домны работные досками разравнивали насыпанный толстым слоем песок. Мастер Катырин особой деревянной рамкой чертил в песке длинные канавки для жидкого чугуна — изложницы. Савватий видел, что Стёпка Чумпин как-то потерялся в пространстве литейного двора.
— Камлать будут? — робко спросил он. — Еду ему давать? — Чумпин указал пальцем на домну. — Очень большой идол! Много еды есть будет!
— Не страшись, тебя не скормим, — ободрил Савватий.
Он поймал себя на мысли, что испытывает превосходство над дремучим вогулом. Не потому, что понимает суть доменной печи — в её сути хоть кто может разобраться, а потому, что причастен к сложному и прекрасному делу. Да, прекрасному. Лепестинья верно проповедовала о проклятии заводов, но безбожие не отменяло их величия и красоты. В этом и таился губительный соблазн, и Савватий, всё осознавая, поддавался ему против воли.
— Ну, всё! — распоряжался у домны мастер Катырин. — Давай, братцы!
К домне с ломом в руках уже шагал горновой. На нём был большой и опалённый кожаный фартук-запон; на ногах — деревянные башмаки с чугунными подошвами и кожаными голенищами; руки — в рукавицах-вачегах с длинными кожаными раструбами; на голове — круглая войлочная шапка с опущенным на лицо отворотом. Горновой выглядел как некое чудище.