Алексей Иванов – Мало избранных (страница 38)

Розвальни ехали по заснеженной улице. Гуня привычно мотала головой. Люди шли мимо, занятые своими делами, и никто не обращал внимания на Ремезовых. Где-то на кого-то лаяли собаки. Леонтий держал вожжи. Семён, точно потерянный, просто сидел рядом с Епифанией, которая скорчилась ничком, накрытая сверху для тепла старой полстью. Наконец Епифания заворочалась, тоже села и огляделась по сторонам. День был пасмурный.

– Я в монастырь не отдамся, – тихо предупредила Епифания. – Я убегу.

– Давай сейчас, чего тянуть, – хмуро отозвался Леонтий.

– Хватит бегать, Епифанюшка, – сказал Семён. – Разве мало тебе? От лукавого не скроешься. И в рай окольных тропок нету. Спасай душу.

Епифания вдруг ловко выпрыгнула из розвальней, но никто за ней не дёрнулся. Она пошагала рядом с санями.

– Побежали вместе, Сеня? – вдруг умоляюще предложила она. – Иную жизнь начнём. Забудем всё. Только не здесь, Сеня.

– Нет, родная моя, – ответил Семён. – Куда я без батюшки, без Лёньки, без Тобольска?

– А говорил – любишь меня!

– Ты моё счастье, мой свет, другого вовек не надо. Но не искушай.

– Тогда я одна уйду! Мне лучше в могилу, чем в схиму!

– Не бунтуй, – буркнул Леонтий. – Нагрешила – кайся.

– Ежели ты убежишь сызнова, меня тревога за тебя с ума сведёт, – задумчиво произнёс Семён, не вылезая из саней. – А ежели ты в обители останешься, я буду спокоен. Значит, для своей любви я тебя в обитель отдать должен. А куда тебя твоя любовь зовёт – я не знаю. Да и есть ли она у тебя ко мне, Епифанюшка, чтобы я тебя послушал?

– Верно, Сенька, – согласился Леонтий. – Садись, дева. И верь тому, кто за тебя страдал. Много ли таких у тебя было-то?

Епифания закрыла лицо руками. Она шагала, ничего не видя, и Семён потянул её к себе за кончик кушака. Епифания боком бессильно повалилась в розвальни, и Семён нежно приобнял её.

Глава 4

«Спаси барабанщика!»

С высоты седла меж горбов Солонго, белой верблюдицы, нойон Цэрэн Дондоб внимательно разглядывал лежащий вдали ретраншемент. Нойон был в простом кожаном доспехе-куяке, поверх которого надел шубу ючи из мерлушки, а зайсанг Онхудай, рисуясь, красовался в железной броне. Броня на его огромном теле весила, наверное, как два барана, и кобылица Эрдэнэ вспотела, несмотря на мороз. Загубит этот дурак кобылицу.

– Русские облили склоны валов водой, и на них скользкий лёд, – говорил Онхудай, – а во рвах снегу до плеч. Крепость надо брать через ворота.

– Прошедшим летом во второй нарн месяца така я взял крепость Кумул, – задумчиво ответил Цэрэн. – В битве за ворота погибли три тысячи воинов.

Он вспомнил ту битву. Синьцзянская полупустыня, полынь и молочай, светлые пески, которые громко скрипят и стонут под ногой, жара, суховеи, пыльные колеи Шёлковой дороги… Среди миражей стоял могучий дзонг – крепость с зубчатыми стенами и прямоугольными башнями, что сужались кверху и были увенчаны двускатными кровлями с выгнутыми краями… А русская крепость – плоская, будто Тенгри раздавил её стопой. Но русские построили её за считанные дни, в голой степи, без брёвен и кирпича, и эта крепость действительно была очень трудна для приступа. Умудрённый военным опытом нойон ещё не встречал таких оборонных сооружений. Вроде бы ничего особенного – а прочнее дзонга. Воистину, эти русские – дети докшитов, свирепых и коварных степных богов.

– Я уже знаю, как захватить крепость, – пыхтя, сообщил Онхудай. – Мы перебьём русский дозор, мои воины переоденутся в одежду дозорных, и русские сами откроют нам ворота, приняв моих воинов за своих. Надо лишь сохранить русского барабанщика и заставить его стучать в барабан.

Глядя на заснеженную степь, нойон обдумывал слова зайсанга. Мнение Онхудая для Цэрэна ничего не значило, но сейчас возразить было нечего.

– Сколько человек в русском дозоре?

– Десять.

– Ты узнал это от перебежчика?

– Нет, я видел своими глазами.

Онхудай помнил, как сменяются дозоры в ретраншементе, – он не напрасно ездил в гости к русскому командиру: это была разведка.

– Смогут десять твоих воинов удержать ворота, пока подоспеет войско?

– Я пошлю таких же яростных, как я сам, – самодовольно пообещал Онхудай. – Им надо будет продержаться совсем недолго. Они смогут. Ты должен приехать ко мне сегодня вечером, нойон, и ты сам всё увидишь.

Вечером Цэрэн Дондоб вновь поднялся в седло Солонго и отправился в юргу Онхудая. Вдали за русской крепостью полыхал тусклый вишнёвый закат, обещая непогоду. По становищу Онхудая с лаем носились собаки. Над верхушками юрт дрожал воздух – это остывали покинутые людьми очаги. Все воины Онхудая облачились в доспехи, сели на коней и выстроились за юргой в несколько длинных рядов. Нойон увидел целый лес поднятых пик, с которых свисали разноцветные бунчуки.

– Пусть вперёд на пять шагов выедут смелые воины, которые захватят для меня ворота русской крепости! – закричал Онхудай. – Мне нужно десять человек! Из них в живых останется только один!

Нойон Цэрэн Дондоб с интересом смотрел на лица воинов, освещённые морозным красным закатом. Кто из воинов согласится сегодня ночью уйти к Тенгри? Смуглые скуластые лица были бесстрастны. Наконец из ряда не спеша выехал один всадник. Он сидел в седле с лёгкой небрежностью, будто бы с вызовом. А потом выехал ещё один всадник. За ним – ещё трое. Затем – десять человек, затем – сто, и наконец всё войско нестройно подалось вперёд на пять шагов. Нойон скупо улыбнулся. Нет в мире никого храбрее джунгар.

А в русском ретраншементе вечер проходил как обычно: поверка, ужин, развод караулов, молитва на сон грядущий в холодных и сырых землянках. Петьке Ремезову в эту ночь предстояло отправиться в дозор, и он, ожидая команды, сидел у выхода и курил трубку на пару с солдатом Юркой. Петька сдружился с этим парнем, потому что тот знал бездну уловок для облегченья солдатской службы. Вот и кисет с табаком Юрка тоже хитростью выудил у какого-то дурня из соседнего баталиона: дурень заболел скорбутом, а Юрка наврал ему, что имеет снадобье от болезни, и обменял мешочек рубленой соломы, смешанной с солью и порохом, на полный кисет.

– За девками к старому Панхарию подаваться надо, – поучал Юрка про тобольскую жизнь. – Панхарий остячек и вогулок при банях держит, а они дешевле наших. Я, слышь, в Берёзове-то пристрастился к остячкам. Им в ухо кулаком сунешь – и всё, затихли, не бьются, не орут. Твори, что хочешь.

– Одному боязно идти, – честно признался Петька.

– А чего одному? Мы по трое бегали. Оно и выгодней на всех.

– Как же вы из казармы удирали? – удивился Петька.

– Солдат – он тварь пронырливая, – покровительственно сказал Юрка. – Откуда угодно сорвётся. Его в печь посади – так он в трубу вылетит.

Уже в дозоре, покачиваясь на коне с барабаном у седла, Петька всё размышлял о словах Юрки. Девка – это хорошо, но дело ли в торговые бани соваться? Там вертеп, это все в Тобольске знают. Стыдобища. Может, лучше жениться? Матушка подберёт невесту, чтобы собой была пригожа и бойкая. Дозволено ли солдатам жениться? Надо у Ваньки Демарина спросить.

С чёрного неба невесомо валил густой снег. Протоптанная дозорами дорога тянулась, казалось, в совершенной пустоте – ничего вокруг не видно. Дозорные мёрзли. Юрка ехал рядом с Петькой и бурчал:

– Ну и холодина… Я в Берёзове служил, где самоедские тундры под боком, так там теплее было, чем здесь, в степи.

– И оставался бы там.

– Я бы и остался, дак меня воевода Толбузин сдал.

– Невзлюбил? – нехотя спросил Петька.

– Наказал за то, что я оброчных остяков в Оби утопить хотел.

Петька не посочувствовал Юрке. Таким, как Юрка, сочувствовать незачем, они и без того не пропадут. Петьке хотелось поскорее попасть в казарму, выпить горячего, полежать, распрямившись. Необозримые снежные просторы ему надоели. Места много, а делать нечего. Ну когда же весна? Весной они уйдут отсюда туда, где враги, сраженья, чужие города…

Во тьме послышались голоса – это приближался дозор на замену. Два десятка всадников сошлись на полузанесённой дороге.

– Застыли, братцы? – бодро спрашивали сменщики. – Всё спокойно?

– Колотун собачий, – отвечали им. – Скорей бы к огню.

– Тихо в степи, как на погосте, – сказал командир Петькиного дозора.

– Эй, братцы, я на дороге рукавицу обронил, – Петька с досадой шмыгнул носом. – Кто подберёт – отдайте, я свою чарку уступлю.

Дозорные не замечали, как вокруг них из сугробов тихо поднимаются джунгары, что прятались там, накрывшись овчинами. Джунгар было около сотни. Они натягивали луки, выцеливая русских. Снегопад мягко поглощал любой звук, а лошади дозорных позвякивали сбруями – и никто из драгун не услышал воздушного трепета стрел. Петька даже не понял, почему люди рядом с ним вдруг обросли какими-то перьями, а потом начали медленно и безвольно оползать с коней. Кто-то охнул, и тогда Петька осознал: засада!

Не всякий раз стрела пробивала толстый зипун, однако одежда сковала движения дозорных. А джунгары накинулись со всех сторон; они стаскивали русских на дорогу и били их ножами в горло. Неуклюжие драгуны пытались выдернуть сабли или пистолеты, но всадников вынимали из сёдел на пиках, будто снопы соломы. Истребление обрушилось из холодной темноты, словно темнота ожила и рассыпалась на каких-то демонов, налетающих отовсюду.

– Миленькие, не надо, не надо! – где-то неподалёку завизжал Юрка, и голос его превратился в мученическое кудахтанье – Юрке перерезали глотку.