Алексей Иванов – Мало избранных (страница 40)
Ворота крепости были затворены, а куртины загрохотали мушкетной пальбой. Пули вышибали джунгар из сёдел, всадники сталкивали друг друга во рвы, пространство между редутом и ретраншементом превратилось в долину погибели, которую поперёк перехлёстывал беспощадный железный ливень ружейного обстрела. Пути назад не было, и джунгары рвались вперёд, прочь из западни. Потеряв половину воинов, хошун еле выдрался из теснины и помчался на простор, а вслед ему харкали картечью две батареи с двух бастионов. Запсор беспорядочно столпился, закружился сам в себе, избегая смертельной ловушки, и в гущу конников били картечью две другие батареи с двух других бастионов. Джунгар охватило смятение, они уже не понимали, куда им скакать, кого рубить, откуда их косит артиллерийский огонь. Воины запсора поворачивали коней, и запсор стремительно рассеивался по степи. Снежные подступы к русской крепости, дорога к воротам и рвы были густо усыпаны телами людей и коней; раненые люди стонали и пытались уползти, а раненые кони ржали, поднимались и падали обратно в сугробы.
Войско Цэрэн Дондоба приблизилось к ретраншементу, однако нойон, услышав канонаду, остановил свою белую верблюдицу и предостерегающе поднял руку. Впереди в темноте сверкало и рокотало. Нойон понимал, что это значит: стрельба из русских пушек ничем не отличалась от стрельбы из китайских пушек. Вестники-элчи с криками помчались по рядам всадников, распространяя приказ нойона не двигаться с места. Верблюдица Солонго, задрав голову, жевала жвачку и отфыркивалась от снегопада.
– Доржинкитский тарбаган вместо гамбира укусил навозную лепёшку, – ухмыльнувшись, сказал Дондоб своим спутникам, советникам из числа опытных воинов. – В эту ночь мы напрасно лишили оружие отдыха.
– Утром мы будем смеяться над Онхудаем, – согласился советник.
Полковник Бухгольц в это время стоял на бастионе возле амбразуры и всматривался в темноту за рвом. Из темноты доносились жалобные вопли.
– Предпримем вылазку? – спросил майор Шторбен.
– Там уже не должно быть способных к баталии воинских сил, – сухо ответил Бухгольц. – Сии кочевники получили достаточный отпор, дабы освободить себя от желания вторичной конфузии.
– А раненые?
– К утру их умертвит мороз.
Глава 5
Вундерланд
Табберт составил план своей книги о России и приятно удивился объёму того, что он может сообщить об этой стране. Замысел обрёл определённость и потому стал для Табберта вдвойне притягательнее. Эту книгу образованная Европа должна читать с таким же неугасающим интересом, с каким читает знаменитые «Приключения Телемака» господина Фенелона.
В первом разделе книги он расскажет о природе сей страны во всех её восьми губерниях: о погоде, о земледельческих достоинствах и минеральных богатствах, о древесном царстве и зверях. Во втором разделе – о городах, дорогах и каналах. В третьем – о древних правителях династии Рюриковичей и царе Иване Грозном; раздел он закончит падением династии, убийством царевича Димитрия, Гришкой Отрепьевым и нашествием Речи Посполитой. Четвёртый раздел он посвятит становлению династии Романовых и первым двум царям. Пятый раздел – государю Петру, его преобразованиям и войне с королём Карлом. Шестой раздел будет о религиозной жизни России: о принятии христианства от Византии и о расколе патриарха Никона. Седьмой раздел – о доходах Российского государства. Восьмой – о войске. Девятый раздел, последний, – о российской знати, о наиболее известных фамилиях. В конце января Табберт скромно поздравил себя с началом десятого года своего производства в дворянское достоинство, и тема аристократии – не важно, русской или не русской, – ненавязчиво указывала, что автор книги находится на той же сословной ступени, что и герои его сочинения.
Для предварительного наброска столь масштабного труда вполне хватало древлехранилища Софийского двора и архива губернской канцелярии, а также удивительной памяти Симона Ремезова, однако Табберта смущало, что перед Ремезовым он был не совсем честен. Табберт имел в виду «Служебную чертёжную книгу» Симона. Конечно, он заполучил этот фолиант без ведома Симона, и это есть большая неловкость, но корыстных целей он не преследовал, а фолиант собирался вернуть, и не его вина, что сие намерение не осуществилось. Глупая дикарка Айкон, скрывая пропажу «Служебной книги», подожгла мастерскую Симона и этим лишила Табберта возможности, так сказать, завершить дело миром. Впрочем, с того поджога прошло уже немало времени, губернатор помог Ремезовым восстановить мастерскую, и ущерб от преступления дикарки уже восполнен. Со своей стороны Табберт был готов заплатить Симону разумную сумму в качестве компенсации за понесённые расходы. Табберт надеялся, что негодование русского чудака не выйдет за пределы приличия, а благородство его, Табберта, признания отзовётся уважением старого Ремеза.
Составляя свою карту, Табберт распустил ремезовскую книгу на листы, а теперь сшил обратно в изначальном порядке и подклеил. Тщательно завернув фолиант в холстину, Табберт явился в мастерскую Ремезовых.
Горницу освещали лучины. Семён Ульяныч сидел за столом и читал. Леонтий дресвой очищал какой-то пергамент для вторичного использования. Табберт вытер ноги о тряпку, положил свёрток на лавку, повесил на гвоздь епанчу и треуголку, прошёл к столу и присел возле Ремезова.
– Я сказку Михайлы Стадухина в Приказной избе откопал, – сказал Семён Ульяныч. – Тут про Яну, Колыму и Анадырь. Что-то Михайла сам видел, что-то от анаулов узнал. Думаю, может чертёж Чукотки поновить – от Лены до Необходимого носа? Хочешь, Филипа, вместе сверять будем?
– Пока есть другой дел, – возразил Табберт. – Говорить желание.
– Ну, говори, – согласился Ремезов.
– Я видеть пожар раскольчик, – Табберт посмотрел на Леонтия. – Леон там быть, Симон-сын. Это большой… – Табберт смешался, не находя слова, раскинул руки и потряс ими, – эйндрюк! Трясти мой душа! Европа не знать ваша страна. Россия – вундерланд! Я хотеть писать книга Россия!
– Ты мне уже раз сто об этом дрюке талдычил, – хмыкнул Ремезов. – Добро! Пиши, ежели ума хватит.
– Нужен твой помощчь. Ты колодец знания.
– Помогу, чего уж там, – Семён Ульяныч был польщён.
Табберт встал, одёрнул камзол и поправил пышный бант на груди.
– Симон, я хочу быть честным тебе, – торжественно произнёс он. – Нельзя быть дружба, когда тайна. Я сделал грех. Я прошу твой прощений.
Табберт уже заметил, что русские не любят каяться, но любят прощать кающихся. Причины этого очевидны. Когда у государства нет интереса к справедливости суда, а у виноватого нет денег для возмещения убытка пострадавшему, простить кающегося – единственный способ показать своё превосходство. А русские весьма ревнивы к вопросу превосходства.
– Что за грех? – насторожился Семён Ульяныч.
Табберт сходил за свёртком, торжественно освободил фолиант от холстины и с поклоном водрузил его на стол перед Ремезовым, как подарок.
– Книгу взять я, – кратко сообщил он.
– Святы господи!.. – у Семёна Ульяныча от волнения задрожала борода. – А ведь я её уже оплакал!
Он раскрыл книгу, перекинул несколько листов, потом поднялся на ноги, повернулся к киоту и широко перекрестился. Леонтий привстал, чтобы увидеть, какую книгу отдаёт Табберт. Лицо у Леонтия стало отчуждённым.
– А как ты её взял, господин капитан? – негромко спросил он.
– Я просить Айкон. Она принести мне, – честно рассказал Табберт. – Я понимать: сие мой дурной дело. Я жалеть, Леон.
Семён Ульяныч вперился в Табберта.
– Аконька украла? – изумлённо переспросил он.
– Так.
– Вот почему она горницу подожгла, – мрачно кивнул Леонтий.
– Я готов платить денег, сколько потеря.
Семён Ульяныч мгновенно вспомнил ту ночь – словно заново окунулся в пламя, пляшущее по его книгам и рукописям, вспомнил смертный ужас, когда огонь пожирал самое главное в его жизни.
– Ах ты змей подколодный!.. – без голоса, с бесконечным сокрушением прошептал Семён Ульяныч. – Ах ты дрюк чухонский!..
Семён Ульяныч и сам не сообразил, что делает: его костлявый кулак ударил Табберту в челюсть, и треуголка господина капитана полетела на кучу поленьев у печки. Табберт отшатнулся, всплеснув руками. Леонтий кинулся к отцу и успел обхватить его, не позволяя устроить драку.
– Да я ему душу выколочу! – завопил, вырываясь, Семён Ульяныч.
Табберт потёр челюсть, озадаченно глядя на Ремезова. Неужели Симон поднял на него руку? Симон, с которым он так увлекательно беседовал о географии и гиштории?.. Варварство какое-то! Однако Табберт почему-то не почувствовал себя оскорблённым. Он, конечно, виноват и получил по заслугам – впрочем, возмездие это было не дворянское, а простонародное. Даже забавно. Но чего иного ждать от Ремезовых? Судебного иска? Дуэли?
Табберт подобрал шляпу и хлопнул ею по колену, очищая от мусора. Леонтий отпустил отца. Семён Ульяныч тяжело дышал. Он снова посмотрел на киот и перекрестился, а потом как мальчишка во второй раз метнулся к Табберту и вцепился в бант, намереваясь, похоже, придушить шведа.
Табберт с силой оттолкнул старика.
– Нельзя, Симон! – рявкнул он на Ремезова, будто на собаку, надеясь образумить. – Ты не сметь! Я дворянин фон Страленберг, а ты мужик!
Симон вправе гневаться сколько угодно, но не должен забывать, кто перед ним! Ему следует гордиться, что с ним как равный дружит дворянин!