Алексей Иванов – Бронепароходы (страница 87)

Иван Диодорович снял фуражку и пригладил редкие волосы.

— Что случилось?.. — повторил он. — Э-э… «Звенига» стояла на Раздорном перевале в дозоре. А я тащил три понтона… Вот его в Степаново буксировал. — Нерехтин кивнул на Бубнова. — «Звенигу» увидел за полверсты, не больше.

— Верно, — согласился Бубнов. — На трёх понтонах мы были.

— В это время на Глубоковском перевале появились чебаки, два или три судна, мне за островами не видно было. И «Звенига» им навстречу рванула.

— Затчем?

— Как зачем? — фальшиво удивился Иван Диодорович. — Стрелять!

Он знал, что не стрелять. Мохов, капитан «Звениги», всё ему объяснил.

По Камской флотилии давно бродили слухи, что в Сарапуле находится Волжская флотилия мичмана Раскольникова. Двум красным флотилиям пора было соединиться. И Матвей Саввич Мохов принял суда воткинцев за суда Раскольникова. Мохов забыл, что воткинцы тоже поднимают красный флаг.

— Огонь мождно было открыть с того мьеста, где «Цзвенига» и стояла.

— Не разбираюсь про огонь, — утомлённо сказал Иван Диодорович. — Какая там дистанция была, вам надо спрашивать у канониров. Или у Саввича.

Иван Диодорович не любил капитана Мохова. Тот работал в компании Курбатова, выкупленной обществом «Мазут», то есть у конкурентов Нобелей и Якутова, но дело не в этом. Мохов слыл человеком скупым и придирчивым: держал команду в ежовых рукавицах, штрафовал за всякую мелочь.

Там, на Раздорном перевале, Матвей Саввич понял, что идёт прямо в лапы «чебаков». Он сбросил ход, чтобы развернуть буксир, а потом пустил машину в полную силу, чтобы оторваться от врага, — и котёл лопнул. Иван Диодорович сам видел, как из-под палубы «Звениги», будто из самовара, вдруг клубами попёр белый пар. «Чебаки» захватили бы обездвиженный буксир, но мадьяры-артиллеристы начали стрелять, и «чебаки» предпочли отступить за мыс. А потом подоспел Нерехтин с понтонами и десантом Бубнова.

— Мохов предатель! — нетерпеливо подскочил Ганька; широко улыбаясь, он торжествовал, что первым успел объявить этот приговор. — Мохов хотел переметнуться к «чебакам», да котёл шарахнул, и мадьяры взгоношились!

Флаг-механик Когоут произнёс что-то по-чешски.

— Антонин говорит, чьто машчина э-э… повредила сьебя сама, — перевёл Лангер. — Капитан Мохов дьествительно требовал э-э… щчелотчения котла.

— Контра капитан! — поддержал Ганьку Бубнов. — Он дрейфил на фронте быть! Не вышло с машиной в тыл дезертировать, решил сдаться!

— Чьто тскажете? — обратился Лангер к Ивану Диодорычу.

— Скажу, что Мохов был за большевиков, — не уступил Нерехтин. — Он же по своей охоте угнал «Звенигу», когда воткинцы Галёву захватили.

— Вот тогда и снюхался с чебаками! — осенило Ганьку. — Верно я понял: предатель он! Я этот процент насквозь вижу!

— Вестьсма подоздрительно… — размышлял Лангер.

Иван Диодорович просто молчал и ждал. На душе у него было погано. Он уже по опыту знал, что большевики ведут войну на две стороны: против врага и против предателей, которых сами себе и выдумывают. Неправое дело всегда заставляет бдительно искать изменников, потому что неправда корёжит человеческую природу, и трудно выносить надругательство.

— Мы в Чека таких подлюк на раз-два кололи! — ухмыльнулся Ганька.

— Вот он и дал дёру от тебя, — хмыкнул Бубнов.

Иван Диодорович всё понял про Бубнова. Тот прибыл в Осу раньше, чем «Звенига» и «Лёвшино», и немедленно донёс командиру о подозрениях. Наряд речников нагрянул на «Звенигу», пока он, Нерехтин, причаливал свой буксир. Но Матвея Саввича Мохова наряд на борту не обнаружил. Капитан исчез.

— Естли увидите Мохова, товарищч Нерехтин, прошчу стразу задерджать его, — недовольно подвёл итог Лангер.

— Как прикажете, — пожал плечами Иван Диодорыч.

На улице уже давно стемнело. Окна, иллюминаторы и смотровые щели пароходов флотилии неярко светились, отражаясь в чёрной воде.

Команда «Лёвшина» собралась в кубрике на ужин и гомонила, в камбузе брякала посудой Стеша. Федя Панафидин, оглядевшись, тихо прошёл к каюте Нерехтина и едва слышно постучал. Дверь осторожно приоткрыл Мохов.

— Диодорыча ещё нету? — тревожно спросил он.

— Нету, — ответил Федя. — Значит, всё плохо. Бегите, Матвей Саввич.

14

Хамзату Хадиевичу всё это было безразлично.

В люк сбросили мешок с караваями и крикнули:

— Товарищи, баржа взята на буксир кораблями красной бронефлотилии! Мы ведём её в Сарапул! Скоро вы будете свободны!

Тёмный и вонючий трюм взорвался ликованием. Арестанты обнимались и плакали. Испуганные «суки» уже не решились сунуться в делёжку хлеба. А Мамедов даже не поднялся с соломы, чтобы сходить за своим куском.

Вскоре баржу куда-то пришвартовали. Сверху объявили, что пленников выпустят утром, а сейчас нужно составить списки: один — общий, другой — погибших арестантов, если кто их знал, а третий — тех, кто снюхался с охраной, то есть «сук». Солдат со звездой на фуражке принёс бумагу, карандаш и свечи.

До полночи арестанты взволнованно гомонили над списками; казалось, что маленький огонёк свечки осветил весь огромный дощатый трюм. «Суки» сбились плотной кучей в корме и шептались. Когда кто-то толкнул Мамедова в бок и спросил имя, он назвал себя, но не стал называть Алёшку Якутова.

А на «Межени» до рассвета никак не могла уснуть Ляля.

Утром возле пристаней собрались красноармейцы с оркестром, военморы и жители Сарапула, у которых в «барже смерти» сидели родные и знакомые. Баржа была причалена к плавбатарее «Разин», на которой между зачехлённых орудий топтались чекисты с наганами.

Вокруг распогодилось, и в синеве неба сверкало холодное солнце. Чекисты готовились сортировать бывших узников по спискам: честных — на митинг, подлюк — в тюрьму.

Ляля стояла на галерее дебаркадера. Военный оркестр сипло и визгливо заиграл «Марсельезу». Из трюма баржи под крики толпы хлынул серый поток арестантов, закутанных в рогожи. Арестанты виновато улыбались и щурились. Ляля выискивала взглядом Мамедова. Вот же он, чёрт возьми!.. Похожий на абрека, с короткой полуседой бородой… Даже в тесном людском движении Мамедов держался наособицу, и лицо у него было пугающее — словно бы его не освободили, а, наоборот, навеки заточили в каземат. Ляля надеялась, что Мамедов заметит её, но он не заметил. Заполненную народом палубу «Разина» озарила вспышка магнезии: дивизионный фотограф сделал снимок для газеты.

Хамзат Хадиевич не знал, что ему теперь нужно от жизни. Он безучастно смотрел, как арестантов на берегу приветствует Раскольников, и арестанты окружают командира, подхватывают, качают. Хамзат Хадиевич шёл вместе со всеми на митинг и слушал на площади какие-то речи, но думал только об Алёше Якутове — о мальчишке, которых хотел строить корабли, но оказался на гражданской войне. Мамедов холодно и беспощадно обвинял себя: если бы он не подстроил гибель парохода «Ваня», Алёша не попал бы на «баржу смерти».

После митинга Мамедов долго дожидался Раскольникова на пристани. Брезгливо оглядев Хамзата Хадиевича, Фёдор Фёдорович всё же предложил ему пройти на «Межень». Видимо, он еле воздержался, чтобы не попросить грязного гостя ни к чему не прикасаться в салоне.

— Промысел мы ещё не отбили, товарищ Мамедов, — сказал Раскольников. — Николо-Берёзовка пока остаётся под властью ижевцев. Однако я намерен предпринять рейд по Белой, в ходе которого высажу на промысле десант.

— Я должен прынять участье в этом рэйдэ, — твёрдо произнёс Мамедов.

План он наметил себе простой. Инженер Турберн успел сообщить, что главную ценность промысла — буровые журналы — он спрятал в топке старого локомобиля. Журналы были теми документами, от которых зависело будущее «Бранобеля»; о них Вильгельм Хагелин и говорил Мамедову в Свияжске. Хамзат Хадиевич рассчитывал забрать журналы из тайника — и отправиться в Уфу. Там у него было дело, не менее важное, чем судьба компании.

— Я посоветуюсь с командованием, — ответил Раскольников. — А вы идите на рембазу. Я распоряжусь, чтобы вас поставили на довольствие, выдали бельё и одежду. Ожидайте решения Троцкого или наркомата. Я вас извещу.

Ремонтной базой флотилии, а заодно и плавучей казармой служил товарно-пассажирский пароход «Кашин». Боцман назначил Хамзату Хадиевичу место на двухъярусных нарах в общей каюте третьего класса. В иллюминатор был виден только ржавый понтон дебаркадера, в железо плескала тёмная вода.

Два дня Хамзат Хадиевич лежал на тощем матраце и думал.

Ради чего он жил — дрался, рисковал, убивал? Ради месторождений, новых машин и «Бранобеля»? Нет. Ему нравилось, когда что-то созидается. Но созидают не месторождения, не машины и не коммерческие компании. Созидают люди. Очень редкие люди. Их меньше, чем залежей нефти. Сам он, конечно, не был таким человеком, но работал как раз для таких людей — для Нобеля, Шухова, Губкина. Он, Хамзат Мамедов, не заслужил права находиться в их ряду, но ему была оказана великая милость. Как Нобель строит новый мир, как Шухов изобретает новые конструкции, как Губкин открывает новые законы, он, Мамедов, тоже мог что-то создать — создать судьбу человека, который встанет вровень с Нобелем, Шуховым и Губкиным. Он мог создать судьбу Альоши!.. Вот поэтому после промысла ему надо не к Нобелю в Петроград, а в Уфу.

…Вестовой от Раскольникова явился на третий день утром.