Алексей Иванов – Бронепароходы (страница 104)

— Чего тут непонятно, разве крышу не крыли? — поучал он. — Дудкин, тебе вот по этой стороне надо стесать на полвершка, а конец к брусу заподлицо!

Сам Панфёров слесарными клещами выдёргивал из палубы острые и гнутые железяки — осколки брони от разбитой орудийной полубашни.

— Рябухин, поддень эту доску и конец отпили — или не соображаешь? В дыру другую доску вставь по размеру, она же на бимсе лежать будет!

К Ивану Диодорычу осторожно приблизился Федя Панафидин.

— Дядь Вань, у меня разговор… — замялся он.

— Ну, валяй, — нехотя согласился Иван Диодорыч, предчувствуя просьбу.

— Знаю, ты без лоцмана управляешься… Но ведь годы-то жмут…

— Ты о чём? — насторожился Иван Диодорыч.

— Я видел, по пути сюда на Жулановском перекате ты днищем шаркнул и у Палёного осерёдка ходовую потерял… Может, забывать начал, может, глаза ослабели… Прими меня к себе лоцманом. Я пригожусь. Согласен на самую малую плату — по четвёртому разряду, как бакенщик. Но хочу с тобой.

Иван Диодорыч не полез в ревнивый спор: дескать, он ещё не старый, и сноровки ему хватает. Федя имел в виду совсем другое.

— Напрасно ты так ко мне, Федюня, — сказал он. — Я не Якорник.

— Не тебе судить, — тихо и убеждённо возразил Федя.

— Не возьму я тебя. — Иван Диодорыч глядел на затон, а не на Федю. — Ты — парень молодой. У тебя вся работа впереди. А лоцманов, сам понимаешь, ценят не по капитанам, а по судам. Чем богаче пароход, тем лучше лоцман. Таких, как «Лёвшино», — тысяча на Волге. Имени они тебе не сделают. Тебе нужен лайнер вроде «Баяна», или «Витязя», или «Фельдмаршала Суворова», или «Великой княжны Ольги Николаевны». Слава — в пароходе.

— Разве я за славой гонюсь?

— Я тебе ответил, Федюня.

На берегу Стешка и Перчаткин занимались обедом: горел костёр, над ним висели котлы, Стешка кашеварила, а Перчаткин совал ломаные доски в огонь.

— Тебе солдатов кормить, Степанидушка, а не вдумчивых людей! — ворчал Яшка. — Пшено молочка поперёд маслица требует! Пустила бы меня к котелку, так от моей стряпни люди бы истинными христианами во благости очнулись!

— Тебя пустишь — ты масло своруешь! — не сдавалась Стешка.

— Душа у тебя чёрствая, и добрых людей ты лаешь, и каша твоя хрустит!

Хитрый Алёшка выбрал себе самое интересное занятие — вывести краской на колёсном кожухе название «Лёвшино». Алёшка соорудил на барже-причале что-то вроде помоста, взгромоздился на него и обрисовывал процарапанные на кожухе буквы. Мамедов как подмастерье подавал ему банку с краской.

— Эслы со мной чьто случится, ты дэржис Дыодорыча, — сказал он.

— Да что с тобой случится-то? — пренебрежительно ответил Алёшка.

— Всякое можэт. Война.

— У дяди Вани — старый буксир! Лоханка! И сам дядя Ваня в прогрессе не смыслит ни шиша! Я ему говорю: давай к машине динамо присобачим, можно будет искрой топливо поджигать, а он мне говорит, что это корове седло!

Мамедов вздохнул. Альоша ещё глюпый. Пока что он видит только то, к чему призван: машины, конструкции, идеи… Он даже не заметил, что грозный дядя Хамзат без сопротивления признал первенство дяди Вани. А почему? Посмотрел бы на сэстру, на лоцьмана Федю, на того же Сэньку Рябухина… Хамзат Хадиевич понимал: он умеет бороться за будущее, но Нерехтин умеет больше — умеет жертвовать. И такому человеку можно доверить Альошу.

— Дэржис Дыодорыча, — упрямо повторил Мамедов.

А Иван Диодорыч сидел на крыше своего буксира и смотрел на затон. Всё вокруг было как в молодости: пароходы готовились к навигации. Волшебная сила весны отодвинула куда-то в сторону и горе, и заботы, и жизненный опыт, и душа расцветала наивной детской верой, что впереди — только счастье. Небо казалось живым, ярким, переменчивым. День сиял солнечный и ветреный, и высоко в облаках, влажно-сизых или слепяще-белых, медленно плыл зыбкий журавлиный клин. Птицы возвращались — значит, нашлось зачем.

17

Главный городской вокзал находился на Заимке, а здесь, на берегу реки, стоял вокзальчик второго класса, выстроенный в древнерусском стиле: арки в ряд, шатёр с башенкой, гребенчатая крыша с окошками-«слухами». Весна подпирала всей своей живой мощью, но пока что не случилось главного — Кама не стронулась. С перрона распахивался вид на пустое и плоское пространство речного створа. Лёд был серый, набухший водой, или сизый, залитый лужами. На крыше вокзала недовольно орали чайки, ещё не побелевшие к лету.

Кате хотелось дышать этим сладким воздухом апреля, хотелось видеть это синее небо, полыхающее от солнца, и она потянула Романа на платформу. Железная дорога терялась за кирпичными корпусами завода; по склону берега друг над другом громоздились дома; торчали голые деревья; размывая улицы, бежали вниз ручьи; всё вокруг посверкивало, и блестел шпиль колокольни.

— Катерина Дмитревна? — услышала Катя и обернулась.

Сергей Алексеевич Строльман, высокий и грузный, улыбаясь, приподнял фуражку. Он весь был из славной имперской старины: львиные бакенбарды, раздвоенная борода, зелёная шинель с двумя рядами золочёных пуговиц.

— А вы, гляжу, в положении? — с отеческой бесцеремонностью пророкотал он, рассматривая Катю. — Прелестно! Вот бы Дмитрий Платоныч порадовался!

Катя немного смутилась.

— Кого-то встречаете или уезжаете, Сергей Алексеич? — спросила она.

— Увы, уезжаем, — вздохнул Строльман. — И я, и Еленушка, супруга моя, и внуки… Костик нас всем семейством куда-то в Сибирь к зятю везёт.

На скамейке у стены вокзала возле кучи баулов и чемоданов сидела Елена Александровна, она издалека ласково кивнула Кате. На коленях она держала хнычущую девочку полутора лет, а рядом, скучая, нетерпеливо топтался мальчик постарше. Это были дети полковника — вернее, генерала — Каппеля.

— Оленьку-то нашу большевики под арестом в Глазов угнали. — Сергей Алексеевич сокрушённо покачал головой. — Что с ней — одному богу ведомо…

Из дверей вокзала торопливо выскочил Костя Строльман, повертелся и почти побежал к отцу и Кате.

— Как я рад вам! — Он бережно пожал Кате обе руки.

— Тесен же мир, Костя, — заметил Горецкий.

— Берегите своих любимых, молодой человек, — наставительно сказал ему Строльман-старший, поклонился Кате и пошагал к жене.

— Екатерина Дмитриевна, давно хотел узнать, а что с Великим князем? — негромко, будто заговорщик, спросил Костя.

Катя покосилась на Романа. Горецкий сохранял невозмутимость.

— Он погиб, — просто ответила Катя.

Она впервые смогла произнести эти слова спокойно, без волнения — и поняла, что на душе у неё легко. Князь Михаил окончательно ушёл в прошлое, где не было ни гнева, ни боли, ни сожаления — только добрая память.

Из-за корпусов завода донёсся свисток паровоза; пассажиры на перроне засуетились, подхватывая вещи. Костя поспешил к родителям.

— Что ж, Катя, готовимся принимать союзников, — предупредил Роман.

На вокзал он взял её с собой как переводчицу.

Из добровольцев с крейсеров «Кент» и «Суффолк» британская военно-морская миссия сформировала два экипажа для речной флотилии. Эти моряки ехали в Пермь эшелоном через Екатеринбург и Нижний Тагил. Контр-адмирал Смирнов попросил Романа встретить их и доставить к месту проживания — в особняк пароходчика Якутова. Особняк находился совсем близко к станции, уже с перрона был виден его угол и мезонин.

Испуганные паровозным дымом, чайки галдящей тучей взмыли с крыши вокзала. Клацая колёсами и двигая длинными шатунами, мимо Кати и Романа тяжко проплыл могучий локомотив; он зашипел и замер, отдуваясь белым паром. Помедлив, из вагонов повалили пассажиры. Британцев легко было узнать по непривычным чёрным шинелям, подаренным канадской армией. Моряки выгружались с мешками, саквояжами и окованными сундучками.

— Господа союзники! Господа союзники!.. — закричала Катя по-английски.

Моряки удивлённо оглядывались и одинаково начинали улыбаться.

…Остаток дня и весь вечер Горецкий провёл с офицерами — русскими и британскими. Хлопот было много: размещение, знакомство, торжественный ужин. Британцами командовал капитан Томас Генри Джеймсон. Адмирал Смирнов потребовал, чтобы с российской стороны всё было организовано не хуже, чем в «Сафэйс флит». Роман вырвался уже только в одиннадцатом часу.

Он тихонько заглянул к Кате, чтобы пожелать спокойной ночи, если Катя ещё не спит. Катя не спала — сидела в полумраке возле окна. — Побудь со мной, — предложила она.

Роман опустился в кресло напротив. Катя молчала, смотрела на широкую равнину ледяной Камы, бледно освещённую зеленоватой незрелой луной.

— От Кости Строльмана ты услышал о Великом князе, но ни о чём меня не спросил, — сказала Катя. — Почему, Рома?

Роман подумал и пожал плечами:

— А зачем? О твоём желании спасти князя Михаила Костя сообщил мне ещё год назад — на борту «Фельдмаршала Суворова».

Я всё понял.

— И тебе было безразлично?

— Нет. Мне было больно.

— Но ты всё равно здесь… — отрешённо произнесла Катя. — Со мной.

— Мы — живые люди, Катюша, — ответил Роман. — Ты должна была совершить свои ошибки, а я — свои. А теперь мы можем делать всё правильно.

— Иногда я не верю в твоё великодушие…