Алексей и Ксения Волковы – Фуллстек (страница 13)
Три узла были выделены красным. «Слабые звенья».
Виктор стоял у экрана, указка в руке – лазерная, красная точка, – и говорил ровным, спокойным голосом. Без эмоций. Без извинений.
– Узел четыре – Дмитрий Селезнёв, старший дизайнер. Продуктивность: три. Лояльность: семь. Потенциал: два. Тратит шестьдесят процентов рабочего времени на споры о том, как было «правильно» в девяносто девятом. Рекомендация: перевод на документирование существующих систем.
– Узел девять – Олег Мартынов, дизайнер уровней. Продуктивность: пять. Лояльность: три. Потенциал: шесть. Демотивирован из-за конфликта с руководителем направления. Рекомендация: перевод в команду прототипирования, где конфликт будет нерелевантен.
– Узел двенадцать…
– Подождите, – Селезнёв встал. Высокий, худой, борода с проседью, свитер с оленями. В студии с первого дня, один из тех, кто писал движок «Стальных легионов». – Вы не можете так просто… Мы – это не «узлы». Это люди, а не процессоры!
Виктор повернул к нему лазерную указку. Красная точка застыла на стене рядом с головой Селезнёва, как прицел.
– В игровом балансе нет места сантиментам, – произнёс он. Голос не изменился. Ни на полтона. – Некомпетентный код тормозит всю систему. Я здесь для того, чтобы игра вышла. В срок. В качестве. Всё остальное – шум.
Пауза. Тяжёлая. Долгая. Селезнёв смотрел на него. Виктор – на Селезнёва. Красная точка не двигалась.
Кравцов – продюсер, бородатый, грузный, в углу переговорки с кружкой кофе – кашлянул. Посмотрел на схему. Посмотрел на Виктора. Посмотрел на Селезнёва.
– Сядь, Дим, – сказал он тихо. – Давайте послушаем.
Селезнёв сел. Но его руки, сжимавшие подлокотники, побелели.
* * *
Его оставили в покое. Не потому что согласились. Потому что результаты пришли раньше, чем возражения набрали силу.
Через месяц его команда – «очищенная от шума», как он выразился на следующем митинге, – показала рекордную скорость прототипирования боевой системы. Скептики были переведены на документацию, молодые гении – получили чёткие дедлайны и трекер задач, менеджеры – отчёты, которые наконец-то могли читать без переводчика.
Боевая система «Лабиринта» работала. Тактическая сетка, пошаговые бои, дерево навыков с ветвлением – всё было чистым, элегантным, затягивающим. Тестеры играли по три часа и не могли остановиться. Не потому что было весело – потому что петля подкрепления работала. «Ещё один бой. Ещё один уровень. Ещё одна ветка». Дофамин. Цикл.
По вечерам, оставаясь один в своём кабинете – маленькая комната в конце коридора, окно на Ленинский проспект, голые стены, никаких фигурок на мониторе, – Виктор смотрел на гаснущие огни Москвы и чувствовал не усталость. Удовлетворение. Глубокое, ровное, как гул сервера, работающего штатно.
Он снова доказал свою теорему.
Жизнь – это код. Люди – это переменные. Эмоции – это баги, которые можно обойти или использовать.
А он – архитектор. Который знает, как заставить этот код работать.
* * *
В 19:55 Виктор и Марк стояли на пороге квартиры Артёма. Ровно в 19:55 – не раньше, не позже. Это был ритуал, а ритуалы Виктор соблюдал с точностью часового механизма.
Дверь открылась, выпустив волну запаха – старый кофе, акриловые краски, древесная пыль и что-то сладковато-химическое, похожее на клей или растворитель. Марк, стоявший чуть позади, непроизвольно отступил на полшага и поморщился.
– Каждый раз, – тихо произнёс он, обращаясь скорее к самому себе. – Каждый чёртов раз.
– Входите, входите! Не стесняйтесь! – Артём появился в дверях – босой, в майке, перепачканной акриловыми разводами (зелёный, фиолетовый, ядовито-жёлтый), с кистью за ухом и широченной улыбкой. – Я тут немного перед вашим приходом прибрался.
– Прибрался? – Марк заглянул через его плечо в прихожую. На крючке для одежды висел шлем от мотоцикла, пакет из «Перекрёстка» и электрическая гирлянда. На полу – три пары кроссовок, стопка журналов «Мир фантастики» и скейтборд. – Артём, ты чудовище.
– Я – творец! – Артём развёл руками и посторонился, пропуская их внутрь.
Каждую субботу, ровно в двадцать, они собирались за покерным столом. Не за деньгами – ставки были символическими. За ритуалом. За тем единственным форматом общения, который был приемлем для всех троих: структурированная игра с чёткими правилами, внутри которой можно было разговаривать, не разговаривая.
Виктор вошёл и остановился в дверях гостиной. Квартира Артёма была антиподом любого помещения, в котором обитал Виктор. Стеллажи, заваленные книгами – Толкиен, Лем, Гибсон, Лавкрафт, – и макетами: замок из картона, дракон из папье-маше. Расстроенная гитара в углу. Мольберт с чем-то зубастым и многоруким. На полу – архипелаг относительного порядка среди моря бумаг, футболок и пустых чашек.
Марк встал рядом с Виктором. Они молча смотрели на комнату, как два хирурга – на операционное поле, которое никто не стерилизовал.
– Оптимизирую рабочее пространство! – с гордостью объявил Артём, сгребая стопку комиксов с обеденного стола, чтобы освободить место для карт. Комиксы он переложил на стул, со стула они тут же сползли на пол. Артём не заметил.
* * *
Марк Резников. Двадцать шесть лет. Системный архитектор. Мозг, заключённый в плоть, которая его раздражала. Высокий, сухой, с короткой стрижкой и узким лицом, на котором эмоции появлялись редко и задерживались ненадолго – как данные в оперативной памяти. Он носил одинаковые серые рубашки, постиранные по воскресеньям, отглаженные по понедельникам. Его квартира была храмом минимализма: стол, стул, кровать, монитор. Любое отклонение от порядка Марк воспринимал как ошибку, требующую немедленного исправления.
Он говорил рублеными фразами, как компилятор выдаёт логи: точно, сухо, без украшений. Женат не был. Отношений не имел. На вопрос «почему» однажды ответил: «Другой человек в моём пространстве – это постоянный источник непредсказуемого ввода. Я не готов к такому оверхеду».
Виктор его ценил. Не за ум – умных было много. За предсказуемость. Марк был единственным человеком, чьё поведение Виктор мог просчитать с точностью до девяноста восьми процентов. Это было почти успокаивающе.
* * *
Артём Шевцов. Двадцать восемь лет. Сценарист и нарративный дизайнер. Живой хаос, бьющий через край. Коренастый, подвижный, с вечно всклокоченными каштановыми волосами и щетиной, которую он не брил принципиально, а подстригал раз в месяц – криво, перед зеркалом, маникюрными ножницами. Его сознание было генератором идей, работающим без выключателя: он мог начать фразу про игровой квест, перескочить на Юнга, потом на рецепт тайского карри, потом на архетипы в скандинавской мифологии – и всё это за тридцать секунд, не переводя дыхание.
До «Primal» он писал сценарии для рекламных роликов, короткометражных фильмов и одной театральной постановки, которую закрыли после премьеры. Он был талантлив, хаотичен и абсолютно неуправляем – кроме тех случаев, когда ему было по-настоящему интересно. Тогда он мог не спать трое суток и выдать пятьдесят страниц диалогов, от которых тестеры ревели.
Безупречный порядок Виктора и Марка он считал проявлением душевного нездоровья.
– Нет, вы, конечно, гении, – говорил он, тыча кистью в их сторону, – но вы как роботы. Без бардака нет жизни. Без жизни нет искусства. Без искусства – зачем вообще делать игры?
* * *
Виктор провёл пальцем по поверхности стола. На подушечке остался тёмный след.
– Уровень загрязнения превышает санитарную норму примерно на триста процентов, – констатировал он, демонстрируя палец. – Это снижает когнитивные функции.
– Зато стимулирует творчество! – парировал Артём, расстилая зелёное сукно – потёртое, с кофейным пятном в углу, – на расчищенный стол. – Знаешь, что Фрэнсис Бэкон говорил про хаос?
– Бэкон-философ или Бэкон-художник? – уточнил Марк, доставая из рюкзака запечатанную колоду карт. Он всегда приносил свою – не доверял Артёмовским, потому что те были заляпаны гуашью.
– Художник, конечно. Он говорил, что хаос рождает образы. Что из беспорядка появляется форма. Что…
– Он также был законченным алкоголиком, умер в чужой квартире и большую часть жизни провёл в депрессии, – перебил Марк, вскрывая упаковку. – Не лучший авторитет в вопросах организации пространства.
– Но гений! – Артём поднял указательный палец. – Гений, Марк! А гениям можно.
– Гениальность не коррелирует с грязной посудой.
– Ещё как коррелирует!
Виктор молча занял своё место – всегда одно и то же, спиной к стене, лицом к двери. Его отточенная рубашка – светло-голубая, без единой складки – была диссонансом в этом пространстве. Он не выражал ни отвращения, ни одобрения. Он сканировал обстановку. Его взгляд задержался на новом рисунке на мольберте – эскизе существа с неестественно вывернутыми суставами, длинными, когтистыми конечностями и пустыми глазницами, из которых сочилось что-то тёмное.
– Интересная биомеханика, – прокомментировал он. – Но анатомически нестабильная. Сустав не может вращаться на двести семьдесят градусов без разрыва связок. Если мы это используем в «Лабиринте», игрок с медицинским образованием заметит.
– Виктор, – Артём повернулся к нему с выражением человека, которому сообщили, что Деда Мороза не существует. – Это же фэнтези. Здесь важна идея. Эмоция. Ужас. Ты смотришь на это и чувствуешь что-то, – он прижал ладонь к груди, – вот здесь. А не тут, – он постучал себя по лбу.