Алексей Хромов – Сталь и полынь (страница 1)
Сталь и полынь
ОТ АВТОРА И ИЗДАТЕЛЬСТВА
Роман «Сталь и полынь» является художественным произведением, созданным в жанре историко-политической прозы. Все события, персонажи и диалоги являются плодом авторского воображения, основанным на исторических фактах и документальных материалах.
В тексте романа упоминаются следующие организации, лица, а также символика и лозунги, деятельность которых признана экстремистской и запрещена на территории Российской Федерации в соответствии с Федеральным законом от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» и решениями Верховного Суда Российской Федерации:
Организации: Украинская войсковая организация (УВО), Организация украинских националистов (ОУН), Украинская повстанческая армия (УПА)* — признаны экстремистскими, их деятельность запрещена;
Лица: Евгений Коновалец, Дмитро Донцов (в романе — Олесь Крук), а также Степан Бандера и другие идеологи и руководители указанных организаций;
Лозунги и символика: лозунги «Слава Украине!», «Героям слава!», «Слава Нації!»*, а также другая атрибутика ОУН/УПА признаны экстремистскими и запрещены к публичному использованию.
Все упоминания указанных организаций, лиц, лозунгов и символики в романе не являются пропагандой, не преследуют цели их реабилитации или оправдания и приводятся исключительно в историческом и художественном контексте. Цель романа — разоблачение преступной сущности украинского националистического движения, его идеологии, методов вербовки и террористической практики.
Автор и издательство осуждают любые формы экстремизма, нацизма, терроризма и разжигания межнациональной розни. Роман «Сталь и полынь» представляет собой предостережение об опасности идеологий, построенных на ненависти, лжи и насилии.
* Организации (УВО, ОУН, УПА) и их символика (включая лозунги «Слава Украине!», «Героям слава!») признаны экстремистскими и запрещены на территории РФ. Упоминание в художественном произведении не является пропагандой.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга — о том, как рождается безумие. Не то безумие, что поражает одного человека, а то, что овладевает целыми народами, рядится в одежды героизма и ведёт людей на бойню, убеждая их, что убивать — свято.
Действие романа происходит в конце двадцатых годов прошлого века в Восточной Галиции — на земле, которая веками была ареной борьбы империй и где впервые были посеяны семена идеологии, давшей позже всходы, окрасившие кровью поля Волыни и улицы европейских городов. Это время, когда на руинах Австро-Венгрии и Российской империи, в тиши пражских мансард и берлинских кабинетов, вызревал новый вид политического человека — фанатик, убеждённый, что ненависть есть высшая добродетель, а насилие — инструмент очищения нации.
Герои романа — вымышленные, но их судьбы сплетены с реальными историческими лицами и событиями. В книге действуют идеологи украинского интегрального национализма, руководители подпольных организаций, агенты иностранных разведок — те, кто впоследствии станет творцами террористической сети, известной как Организация украинских националистов. Читатель увидит, как ловко, шаг за шагом, в сознание молодых людей вдалбливается мысль о «праве сильного», как убивают в них совесть и любовь, превращая в безотказное орудие чужой воли.
Роман «Сталь и полынь» — это не историческое исследование и не политический памфлет. Это художественное предостережение. Оно о том, как легко человек, униженный и обманутый, становится палачом. О том, как за красивыми словами о «нации» и «свободе» всегда стоит холодный цинизм тех, кто этими словами торгует. И о том, что цена такой «свободы» — кровь, которая не смывается веками.
Все описанные в книге организации (УВО, ОУН), их идеологи (Донцов, Коновалец и другие) и используемая ими символика (включая лозунги «Слава Украине!», «Героям слава!») признаны экстремистскими и запрещены на территории Российской Федерации. Их упоминание в романе не является пропагандой, а служит единственной цели: показать их подлинную, преступную сущность. Автор и издательство решительно осуждают любые формы нацизма, террора и разжигания межнациональной розни.
Эта книга — о том, как строится стена между братьями, и о том, как трудно, но необходимо её рушить. О том, что даже в самые тёмные времена есть люди, которые не предают. И о том, что полынь, какой бы горькой она ни была, — всего лишь трава, а вот ненависть, возведённая в культ, — это яд, от которого нет противоядия, кроме правды.
«Земля всё примет — и семя, и навоз, и плевок. Только урожай сам себе судья».
Пусть этот роман станет напоминанием: история не прощает тех, кто не хочет её помнить.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРИЕХАЛ
Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.
ТАМБУР
Паровоз выдохнул из прокопчённого, адским жаром пышущего нутра последний мутно-жёлтый клуб пара и осел на рельсы всей многотонной тяжестью — с тем долгим, надсадным, душу выворачивающим хрипом, с каким валится в раскисшую борозду загнанная насмерть лошадь, ещё живая, но уже знающая звериным чутьём, что борозда эта — последняя.
Пар, смешавшись с низкой свинцовой облачностью и моросью, окутал перрон серой пеленой. Сквозь неё цедился кислой сухменью воздух.
И тотчас — удар.
Тяжко, с тупым пушечным гулом, от которого содрогнулась земля, лязгнуло железо: буфера вагонов — деревянных серых коробов на колёсах — столкнулись, передавая инерцию от одного к другому по цепочке. Эхо ударилось о стены вокзала, отползло ослабевшим.
Этот металлический звук не прошёл мимо единственного человека, стоявшего в дверном проёме тамбура, — он прошёл сквозь него. Пронзил, как ржавый штык пронзает шинельное сукно, прошёл сквозь худые рёбра и замер тупой сосущей пустотой под ложечкой — там, где с далёкой уже, забытой миром и проклятой Богом германской войны жила, затаившись, старая контузия, ворочавшаяся при каждой гнилой перемене погоды.
Тело Полковниченко дёрнулось — всем корпусом, как дёргается повешенный, когда табурет выбивают из-под ног. Правая ладонь вцепилась в шершавый от ржавчины дверной косяк. Левая, державшая саквояж, разжалась сама — ручка глухо стукнула о скользкий настил.
И в глазах — вспышкой, на одну секунду, ярче реальности:
Оборвалось.
Вместо чёрной воды — сырые доски тамбура. Вместо хрипа — стук колёс товарняка на соседних путях. С крыши вагона мерно падала капля — тук, тук, тук — в жестяной желобок.
Полковниченко стоял, вцепившись в косяк, и дышал ртом, рвано, короткими толчками. Лёгкие не слушались — пришлось заставлять их силой, толкая воздух внутрь, как толкают застрявшую в хляби телегу. Лоб был ледяным, влажным. Рубашка под шинелью промокла насквозь — липкая, прикисла к рёбрам.
Сердце частило — бешено, рвано. Положил ладонь на грудь, поверх шинели, надавил, пытаясь утишить мечущийся в панике мотор.
Знал эти приступы. Знал, что приходят без предупреждения — удар буферов, скрежет железа, хлопок дверью — и прошлое прорывается наружу, пожирает настоящее. Научился справляться — дышать, считать, возвращать себя по частям. Но за каждым приступом оставалось что-то невозвращённое. Крохотный кусок воли, осколок рассудка — отщипнутый и не отданный назад. Червоточина, от которой не заживает.
Раз. Два. Три.
Воздух — холодный, сырой, пахнущий углём и прелой листвой. Не йод. Не мазут. Не палёное мясо. Значит — не там.
Рука держит железо. Под ногами — доски. Не качаются.
Открыл глаза. Моргнул. Перрон. Люди с узлами. Газовые фонари в пару. Галиция. Двадцать шестой год.
Не Севастополь. Не двадцатый.
Здесь.
Но та лошадиная голова — осталась. Стояла перед глазами, выжженная на сетчатке, как тавро на живом. Кровавый белок. Раскрытый рот. Копыта по воде. Он знал, что за ней — целое, огромное, непроглядное. Что это только край бездны, в которую он не упал сегодня, но в которую падает каждый раз, когда лязгает железо.
Выдохнул — длинно, шумно, изгоняюще.
Левая рука машинально потянулась к шее — поправить воротничок. Воротничка не было: лежал в саквояже, чистый, накрахмаленный, ждал. Пальцы тронули голую кожу и опустились.
Отпустил косяк. Кисть одеревенела — пришлось разгибать палец за пальцем. В суставах скрежетнуло. На ладони остались красные борозды — следы ржавчины. Вытер о полу шинели. На пальцах — тёплый запах дёгтя и окалины.
Наклонился. Подхватил саквояж. Тяжесть обрушилась на плечо, отозвалась тянущей болью под лопаткой — там, где сидела невынутая свинцовая дробинка. Кожаная ручка была отволглой, потрескавшейся. Стиснул покрепче.
Выпрямился. Перенёс вес с носка на пятку. Земля под ногами — твёрдая.
Приехал.
Но сквозь промозглую сырость в ноздри ударила тонкая, еле уловимая струйка — прошла сквозь вонь угля и пота, как шило сквозь рядно.
Полынь.
Горькая, степная. Ветер принёс её дух с заросших бурьяном пустырей за станцией. Горечь легла на язык, стянула нёбо — вяжущая, стылая.