Алексей Хромов – Комната с манекенами, или Синдром Унхаймлихе (страница 4)

Она сделала несколько судорожных глотков. Постепенно ее плач стих, оставив после себя только прерывистое, всхлипывающее дыхание.

– Прости, – повторила она. – Я не знала, к кому еще идти. Священники, психологи, врачи… они не понимают. Они говорят – «трудный возраст», «подростковый бунт». А я вижу… я вижу, что это не то. Это что-то другое. Что-то страшное.

Она подняла на него свои красные, опухшие от слез глаза. В них плескался первобытный материнский ужас.

– Арион, ты моя последняя надежда, – прошептала она, и эти слова повисли в комнате, тяжелые, как приговор. – С моим сыном творится что-то страшное.

Глава 9: Портрет Иннокентия

Арион молча сел напротив нее. Он не задавал вопросов, давая ей возможность самой выстроить свой рассказ. Он снова, против своей воли, надел маску аналитика. Спокойную, бесстрастную, слушающую маску.

– Его зовут Иннокентий, – начала Ирина, ее голос все еще дрожал. – Кеша. Ему шестнадцать. Он всегда был… не таким, как все. Тихим. Задумчивым. Он никогда не любил шумные компании, футбол… Он любил читать, собирать сложные модели. Он жил в своем мире. Я думала, это нормально. Что он просто интроверт.

Она теребила в руках платок, скручивая его в тугой жгут.

– Но где-то год назад все изменилось. Резко. Он как будто… захлопнулся. Перестал разговаривать не только со мной, но и со своими немногочисленными друзьями. Забросил учебу, хотя всегда был отличником. Его как будто подменили. Словно внутри него что-то погасло. Или, наоборот, зажглось что-то… темное.

Арион слушал, и тревога, которую он ощущал после визита на место преступления, снова начала шевелиться внутри него.

– Что именно тебя беспокоит в его поведении? – спросил он ровно.

– Все! – она почти вскрикнула. – Он уходит из дома и пропадает на целый день. Я ставила ему геолокацию на телефон… я знаю, это ужасно, но я была в отчаянии. Он бродит по заброшенным местам. Старые заводы, покинутые больницы, недостроенные дома. Он фотографирует там. Разруху. Гниль. Пустоту. Говорит, что в этих местах есть «настоящая тишина».

Ее рассказ становился все более сбивчивым, лихорадочным.

– А потом… он начал рисовать. Я случайно нашла его альбом. Лучше бы я его не видела, Арион. Лучше бы я ослепла.

Она замолчала, словно перед глазами у нее встали эти рисунки.

– Что он рисует?

Ирина сглотнула.

– Кукол. Сломанных кукол. С оторванными конечностями, с выколотыми глазами. Старые манекены из витрин, покрытые трещинами и пылью. Брошенные детские игрушки, лежащие в грязи. Он рисует их с такой… такой детальностью. С такой холодной, жуткой точностью, будто это не рисунки, а анатомические вскрытия. В них нет жизни, нет эмоций. Только смерть. Застывшая, никому не нужная смерть вещей.

Сердце Ариона ухнуло. Манекены. Сломанные игрушки. Это не могло быть совпадением. Это было невозможно. Но это происходило здесь и сейчас, в его собственной квартире. Мир кошмаров, который он анализировал на своей доске, только что постучался к нему в дверь в лице этой плачущей женщины.

– Он не спит по ночам, – продолжала шепотом Ирина. – Я слышу, как он ходит по своей комнате. Иногда он разговаривает сам с собой. Очень тихо. Я не могу разобрать слова. Я боюсь, Арион. Я боюсь за него. И… – она посмотрела на него со страхом, который боялась облечь в слова. – И за других. После того, как в новостях начали говорить об этом… об этом Декораторе… Я не могу избавиться от мысли… А что, если?..

Она не договорила. Она не смела. Но ее невысказанный вопрос повис в воздухе, ядовитый и страшный. Что, если ее тихий, замкнутый мальчик, одержимый мертвыми куклами и разрухой, и есть тот самый монстр, которого ищет весь город? Арион смотрел на нее и понимал, что просто так отмахнуться от этого вопроса уже не получится. Он был втянут в эту историю. Сразу с двух сторон.

Глава 10: Рисунки в темноте

– У вас они с собой? – голос Ариона был ровным, но внутри все сжалось в ледяной комок.

Ирина молча кивнула. Она полезла в свою большую сумку и после недолгих поисков извлекла оттуда толстый альбом для рисования в черной обложке. Она протянула его Ариону так, словно передавала нечто радиоактивное, опасное для жизни. Ее руки дрожали.

– Он не знает, что я его взяла, – прошептала она. – Он бы меня убил. Не в прямом смысле, конечно… но он… он бы перестал со мной разговаривать навсегда.

Арион взял альбом. Он был тяжелым. Он открыл первую страницу.

Это было похоже на падение в холодную, темную воду. На него смотрели не просто рисунки. Это были окна в чужую, больную, но пугающе упорядоченную вселенную. Все работы были выполнены простым карандашом, но с такой виртуозной штриховкой, с такой фотографической точностью, что казались черно-белыми снимками из мира кошмаров.Первая страница: кукла с фарфоровым лицом, лежащая на куче битого кирпича. На ее лице одна-единственная трещина, проходящая через глаз. Трещина была прорисована с невероятной, почти любовной дотошностью.

Вторая страница: голова манекена, наполовину засыпанная осенними листьями. Пустые глазницы, облупившаяся краска на губах, застывшая в вечной улыбке.

Третья, четвертая, пятая… Десятки вариаций на одну и ту же тему. Мертвые, брошенные имитации человека. У каждой – свой изъян, своя рана. Оторванная нога у плюшевого медведя. Вмятина на голове у пластмассового пупса. Он рисовал не сами предметы. Он рисовал их увечья. Их сломанность. И в этой холодной, отстраненной фиксации разрушения было что-то глубоко нездоровое, что-то, от чего по коже бежали мурашки.

Арион перелистывал страницы, его дыхание становилось все более прерывистым. Он чувствовал себя так, будто читает личный дневник «Декоратора». Это был его мир. Его эстетика.

И тут он увидел это.

На одном из листов был изображен фрагмент. Рука. Детская пластиковая рука, лежащая на грубо сколоченном деревянном столе. И у нее было сломано запястье. Та самая трещина, та самая неумелая, но старательная склейка, которую он видел на месте первого преступления. Деталь в деталь. Это была не просто похожая сцена. Это была точная, документальная зарисовка.

Его кровь превратилась в лед. Совпадение? Невозможно. Шанс на такое совпадение был один на миллиард. Значит… значит, Кеша был там. Он видел это. До приезда полиции? После? Или… он сам был автором этой жуткой картины?

Он медленно закрыл альбом. Взглянул на Ирину. Она смотрела на него, кусая губы, ее лицо было белым как снег за окном. Она ждала его вердикта, его диагноза. Но что он мог ей сказать? Что ее тихий, одаренный мальчик, возможно, хладнокровный и методичный серийный убийца, который держит в страхе весь город?

– Когда он это нарисовал? – спросил он, и его голос прозвучал глухо и отчужденно.

Ирина задумалась, вытирая глаза.

– Я не знаю точно. Я нашла альбом дней пять назад. Значит, рисунок был сделан раньше. Может, неделю назад… или около того.

Неделю назад. Примерно в то же время, когда было совершено первое убийство.

Арион положил альбом на стол. Он был ловушкой. Уликой. Приглашением. Кем бы ни был Иннокентий – убийцей или просто зловещим свидетелем – он был ключом. Единственным ключом ко всей этой истории. И Арион понимал, что он больше не может стоять в стороне. Он должен был поговорить с этим мальчиком. Он должен был заглянуть в его темный, упорядоченный ад. Даже если этот ад мог поглотить и его самого.

Глава 11: Неохотное согласие

Ирина смотрела на него, и в ее взгляде смешались страх и последняя, отчаянная надежда. Она увидела что-то на его лице, когда он рассматривал альбом, и теперь ждала приговора.

– Арион, скажи что-нибудь, – прошептала она. – Пожалуйста. Я с ума сойду. Что это значит?

Он медленно отодвинул от себя альбом, словно пытаясь разорвать физический контакт с этим источником холода. Что он мог ей сказать? Что рисунок ее сына – это почти точная копия улики с места жестокого убийства? Что он сам только что повесил на свою доску увеличенное фото этого же самого предмета?

– Это значит, что твой сын очень… наблюдателен, – сказал он, подбирая слова с осторожностью сапера. – И у него очень специфический взгляд на мир.

– Но это ведь ненормально! – ее голос снова сорвался. – Рисовать такое… так… Это…

Она не смогла закончить, задыхаясь от ужаса, который не смела назвать.

– Норма – это очень условное понятие, Ирина.

– Не говори со мной как с пациенткой! – она вскинулась, и в ее глазах на миг блеснул гнев. – Я пришла к тебе не за этим! Я пришла за помощью! Поговори с ним. Пожалуйста. Ты единственный, кто может.

– Я больше не работаю. Я не…

– Я не прошу тебя его лечить! – перебила она. – Я не прошу ставить ему диагноз и выписывать таблетки. Я прошу тебя просто поговорить с ним. Как… как человек с человеком. Ты ведь всегда был таким… умным. Ты умел слушать. Может, он тебе расскажет то, чего не рассказывает мне. Может, ты поймешь, что с ним происходит. Может, это просто… просто мрачные фантазии. А может… – она снова сникла. – А может, и нет. Я должна знать, Арион. Я должна.

Он смотрел на эту сломленную, испуганную женщину. На это воплощение материнского страха. И он видел в ней эхо своей собственной истории. Эхо Евы. Он вспомнил ее последние слова о его холодности, о его отстраненности. Он вспомнил, как подвел ее, проглядел за своими теориями живую, страдающую душу. И он понял, что не может снова совершить ту же ошибку. Не может просто отмахнуться, спрятаться за своим обетом молчания, оставить эту женщину одну с ее кошмаром. Это было бы предательством. Не ее. Себя самого.