Алексей Хромов – Эхо в Лабиринте Времен (страница 15)

И все. Никаких ковров на полу, никаких картин или фотографий на голых, выцветших стенах. Никаких безделушек, сувениров, вазочек, комнатных растений – ничего из тех мелочей, которые обычно накапливаются в жилом пространстве, отражая личность и привычки хозяина. Эта комната была пустой не только в смысле отсутствия людей, но и в смысле отсутствия следов индивидуальности, истории, привязанностей. Словно здесь обитал призрак, не нуждающийся в материальных свидетельствах своего существования. Или человек, который был готов в любой момент встать и уйти, не оставив после себя ничего, кроме пустоты. Который и так уже был наполовину стерт из этой реальности.

Однако, несмотря на эту почти стерильную безличность, не было ощущения полного запустения. Наоборот, в воздухе витало тонкое, но отчетливое чувство недавнего присутствия. Кто-то был здесь совсем недавно. На столе, рядом с закрытой книгой, виднелся легкий беспорядок – несколько листов бумаги, исписанных мелким почерком (Андрей пока не мог разглядеть, что там), карандаш, лежащий наискось. А рядом стояла чашка. Простая белая керамическая чашка, точно такая же, какую он видел у Лики в читальном зале библиотеки. И она тоже была пустой, с едва заметным коричневатым ободком на дне, словно чай или кофе из нее выпили совсем недавно.

Это ощущение недавнего присутствия Лики – такое же неоспоримое и такое же необъяснимое, как ее исчезновения – смешивалось с общей атмосферой пустоты и странным запахом, создавая тревожное, сюрреалистическое впечатление. Словно он вошел не в квартиру, а в декорацию, оставленную после съемок фильма о призраках. Или в одну из тех комнат на картинах Эдварда Хоппера, полную молчаливого ожидания и застывшего времени. Он сделал еще шаг внутрь, чувствуя, как пол под ногами тихо скрипит, отзываясь на его вторжение в это царство отсутствия.

5. Следы на Полях

Ощущение нереальности происходящего не покидало Андрея, но навязчивая потребность найти хоть какой-то след, хоть малейшую зацепку к тайне Лики, заставила его действовать. Он начал методичный, почти благоговейный осмотр комнаты, стараясь двигаться как можно тише, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого странного места или спугнуть невидимые тени прошлого.

Сначала он подошел к небольшому, старому платяному шкафу, стоявшему в углу. Дверцы его были чуть приоткрыты. Заглянув внутрь, он увидел несколько вешалок с одеждой. Гардероб был таким же минималистичным и безличным, как и вся обстановка. Несколько темных свитеров, пара джинсов, простое темное платье (не то, что было на ней в подвале, но похожего стиля), то самое тонкое темное пальто, в котором он видел ее последние дни. Никаких ярких цветов, никаких модных или характерных вещей. Одежда анонима, человека-тени. Он осторожно потрогал ткань свитера – обычная шерсть, ничего примечательного. Никаких зацепок.

Затем его взгляд упал на книжный стеллаж. Он подошел ближе. Полки были заполнены книгами неравномерно, некоторые почти пустовали, другие были забиты под завязку. Андрей пробежался глазами по корешкам. Большинство книг были на французском – философия, лингвистика, немного поэзии. Он увидел знакомые имена: Фуко, Делёз, Барт, Лакан, Левинас. И, конечно, Деррида – его было больше всего, разные издания, разные работы. Было и несколько книг на русском – в основном, переводы той же французской философии, пара сборников поэтов Серебряного века, несколько старых, потрепанных изданий по истории и краеведению. Подборка выдавала серьезный интеллектуальный интерес, но опять же – никаких личных предпочтений, никаких романов, детективов, ничего «для души». Только инструменты для работы с текстом, со смыслом, с его отсутствием.

Он вернулся к письменному столу. Легкий беспорядок на нем – несколько листов бумаги, карандаш, пустая чашка – казался единственным островком жизни в этой застывшей комнате. Он наклонился над листами. Они были исписаны тем же мелким, убористым почерком, который он видел на полях книги в библиотеке. Часть записей была на французском, часть – на русском, а между ними вплетались те самые странные, угловатые символы, похожие на руны или элементы неизвестного алфавита. Это были не связные тексты, а скорее обрывки мыслей, цитаты, вопросы, схемы, напоминающие его собственные заметки переводчика, пытающегося распутать сложный текст. Он не стал углубляться в чтение – это показалось бы уже чрезмерным вторжением, да и вряд ли он смог бы быстро разобраться в этом хаосе знаков.

Его внимание привлекла книга, лежавшая чуть поодаль, отдельно от бумаг, рядом с пустой чашкой. Одна-единственная книга, словно намеренно оставленная на виду. Он сразу узнал ее. Это был довольно толстый том в знакомой серии одного из московских издательств, специализирующихся на интеллектуальной литературе. Жак Деррида. Название на обложке было немного стерто, но он почти не сомневался – это либо «Письмо и различие», либо «Поля философии». Он протянул руку и взял книгу. Обложка была потертой, уголки загнуты – видно, что ее читали много раз, носили с собой, возвращались к ней снова и снова. Она была теплой на ощупь – или это ему показалось?

Сердце забилось чуть быстрее. Было в этой книге что-то знакомое, помимо содержания. Может быть, это тот самый том, который материализовался у него в руках в подвале вместо черной книги? Он не мог быть уверен, но ощущение дежавю было сильным.

Он открыл книгу наугад, где-то посередине. Страницы были не новыми, чуть пожелтевшими по краям. И они были испещрены пометками. Тонким, остро заточенным карандашом. Подчеркивания, волнистые линии на полях, вопросительные и восклицательные знаки, короткие комментарии на французском. И снова – те же загадочные символы, вплетенные в ткань пометок, словно часть ее личного кода для диалога с текстом Деррида. Это был ее стиль, ее след, ее способ читать – не просто усваивать, а деконструировать, разбирать, вступать в поединок со смыслом.

Он медленно перелистывал страницы, вглядываясь в пометки, словно пытаясь через них понять ход ее мыслей, уловить ее логику. И вдруг его взгляд зацепился за одну из страниц. Пометка здесь отличалась от других. Она была сделана не на полях, а прямо внизу страницы, под основным текстом. И она была написана не на французском, а на русском. Тем же уверенным, чуть угловатым почерком, теми же черными чернилами (не карандашом!), какими была сделана дарственная надпись в той книге Деррида из подвала, что оказалась у него в руках.

Фраза была короткой, всего три слова, но они пронзили его сознание, как вспышка молнии:

«Ищи в разрывах».

Это была не цитата из Деррида. Это было прямое указание. Послание. Оставленное здесь, в этой книге, в этой пустой комнате. Для него? Он не сомневался. Она знала, что он придет. Она знала, что он найдет эту книгу. И она оставила ему ключ. Не ответ, нет. А направление поиска. «Ищи в разрывах». Разрывах чего? Текста? Времени? Реальности? Льда на реке? Трещины в зеркале?

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было оно. След, который он искал. Хрупкая нить, протянутая ему из ее ускользающего мира. Он закрыл книгу, крепко сжимая ее в руке. Теперь у него была цель. Искать в разрывах.

6. Лицо из Другого Времени

Слова «Ищи в разрывах», выведенные черными чернилами на полях книги Деррида, все еще пульсировали перед глазами Андрея, когда он, взволнованный этой находкой, продолжил машинально перелистывать страницы. Он не искал больше пометок или символов, его разум пытался осмыслить полученное послание, понять его глубину и возможные трактовки. Пальцы скользили по тонкой, чуть шероховатой бумаге, переворачивая лист за листом, пока вдруг не наткнулись на что-то более плотное, заложенное между страниц ближе к концу книги.

Это была не закладка – не бумажная полоска и не красная нить, которую он теперь носил с собой. Это было что-то другое. Он осторожно раздвинул страницы и извлек находку.

Это была фотография. Старая, пожелтевшая от времени, с характерным глянцевым блеском, который уже потускнел и покрылся сеточкой мелких трещинок. Края были неровными, с белой фигурной каймой, как делали в фотоателье много десятилетий назад. Карточка была плотной, на твердом картоне, и хранила слабый, едва уловимый запах старины – тот же, что витал в воздухе этой квартиры.

Андрей поднес фотографию ближе к тусклому свету, пробивающемуся сквозь щели в шторах. Это был групповой снимок. Несколько человек – четверо мужчин и одна девушка – стояли на фоне какого-то городского пейзажа. Снимок был сделан на улице, в солнечный день – тени были резкими, контрастными. За спинами людей виднелся фрагмент здания с характерной архитектурой – то ли общественное учреждение, то ли жилой дом эпохи конструктивизма, судя по строгим линиям и большим окнам. Одежда людей на фото безошибочно указывала на время – мужчины были в костюмах, шляпах или кепках, типичных для 1930-х годов, на девушке было светлое платье простого покроя, тоже явно из той эпохи. Весь антураж – от архитектуры до моды – кричал о прошлом, о времени, отстоящем от сегодняшнего дня почти на столетие.

Но не это поразило Андрея. Его взгляд был прикован к лицу девушки, стоящей чуть в стороне от мужчин, немного повернувшись к камере. Она была совсем юной, почти подростком, но выражение ее лица было не по-детски серьезным. И это было… лицо Лики.