Алексей Хромов – Эхо в Лабиринте Времен (страница 11)

И все. Она не предложила никаких объяснений, не высказала никаких предположений. Она просто отмахнулась от странных следов, как от незначительной детали, опечатки в тексте реальности, которую все равно скоро исправят. Ее слова, снова отсылающие к их разговорам о палимпсесте и тексте, прозвучали как очередное ускользание, как способ перевести необъяснимое в плоскость метафоры. Но Андрею ее спокойствие показалось почти пугающим. Словно она знала, что это за следы, но считала их чем-то обыденным или не имеющим к ним прямого отношения.

Она не стала дожидаться его реакции и продолжила путь. Андрей еще несколько секунд смотрел на странные, уже почти исчезающие под свежим снежком вмятины, чувствуя, как холодок тревоги ползет вверх по спине. Потом он догнал Лику, и они пошли дальше молча, но теперь к их общему молчанию добавился еще один невысказанный вопрос, еще один слой тайны.

Они возвращались в город, когда уже начали сгущаться сумерки. Низкое серое небо стало еще темнее, редкие огни на окраине зажглись желтыми, неяркими точками. Ветер усилился, завывая в голых ветвях деревьев у дороги. Атмосфера была гнетущей, и Андрею стало казаться, что за ними кто-то следит.

Это было мимолетное ощущение. Когда они проходили мимо темной, неосвещенной подворотни между двумя старыми двухэтажными домами, краем глаза он уловил какое-то движение в глубине. Темная, высокая фигура, стоящая неподвижно в тени арки. Он резко повернул голову, вглядываясь во мрак. Но там никого не было. Лишь мусорные баки, покрытые снегом, и глубокая тень, скрывающая обшарпанные стены.

Фигура исчезла. Или ее и не было? Может быть, это просто игра света и тени, усиленная его собственным нервным напряжением после ночного разговора и странных следов? Андрей потер глаза. Наверное, ему просто показалось. Он посмотрел на Лику – она шла рядом, глядя прямо перед собой, и, казалось, ничего не заметила.

Он решил не говорить ей о своем мимолетном видении. Слишком неопределенно, слишком похоже на паранойю. Он списал это на игру воображения, на усталость и мороз. Но где-то в глубине души засело неприятное чувство – чувство, что они не одни в этом заснеженном, застывшем городе. Что за границами их странных прогулок, за пределами их философских бесед, в тенях и на полях этого текста реальности движется что-то еще. Что-то, чьи следы иногда становятся видны на снегу.

7. День седьмой: Время без стрелок

Седьмой день их безмолвного ритуала встретил их той же монохромной палитрой. Все то же низкое, свинцовое небо, все та же бескрайняя белизна полей, сливающаяся с горизонтом в неразличимой дымке. Они снова шли по снежной целине, и Андрей поймал себя на странном, почти гипнотическом ощущении. За эту неделю, что они вот так, день за днем, уходили из города в это белое безмолвие, пейзаж почти не изменился. Да, ветер наметал новые сугробы, снег ложился свежими слоями, но общая картина оставалась неизменной – статичной, застывшей, словно кадр из бесконечного фильма о зиме.

Снег тихо падал и падал, мелкий, сухой, он не таял, а лишь накапливался, слой за слоем переписывая поверхность земли. Стирались их вчерашние следы, стирались следы ветра, стирались едва заметные тени от редких кустов. Мир превращался в огромную, девственно чистую страницу, на которой они вдвоем оставляли свои временные знаки, зная, что к завтрашнему утру и они будут стерты.

Это однообразие, эта цикличность без видимого прогресса рождали странное чувство. Время теряло свою линейность, свою направленность. Оно становилось вязким, тягучим, похожим на густой сироп. Дни сливались друг с другом, отличаясь лишь мелкими деталями – оттенком неба, силой ветра, случайным словом или жестом. Казалось, они попали в какую-то временную петлю, в пространство вне обычного календаря, где существует только это бесконечное хождение по снегу, это молчание, это присутствие друг друга. Семь дней без времени. Или, может быть, один день, повторяющийся семь раз?

Андрей машинально поднял запястье, чтобы посмотреть на часы. Старенький «Полет» с потертым ремешком, доставшийся ему от отца, был его единственным измерителем времени в этом аналоговом мире. Он вгляделся в циферблат. И замер. Стрелки стояли. Секундная застыла где-то между семью и восемью. Минутная и часовая указывали… он присмотрелся внимательнее, пытаясь вспомнить, когда последний раз сверялся с ними… Да, они указывали ровно на одиннадцать часов. Те самые одиннадцать, что отбили старые часы в библиотеке перед вторым исчезновением Лики. Те самые одиннадцать, на которых они тогда замерли. Его часы тоже остановились. Или их остановили? Когда? Он не мог вспомнить. Батарейка? Маловероятно, он менял ее недавно.

Он почувствовал легкий холодок узнавания, еще один штрих к картине распадающейся упорядоченности. Он повернулся к Лике, которая шла рядом, погруженная в свои мысли или просто созерцающая белый мир вокруг.

–Лика, который час? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно, хотя вопрос в их контексте казался почти абсурдным.

Она медленно повернула голову, ее темные глаза встретились с его. На губах появилась та самая легкая, загадочная улыбка, которая всегда возникала, когда он пытался применить к их реальности обычные мерки.

–Разве это важно, Андрей? – ответила она мягко, ее голос был тихим, но отчетливо слышным в морозном воздухе. – Разве важно знать точное время в тексте, у которого нет ни определенного начала, ни предначертанного конца? В тексте, который постоянно переписывается?

Ее ответ был идеальным продолжением их предыдущих разговоров, еще одной отсылкой к философии, ставшей фоном их странных отношений. Она снова уводила его от конкретики к метафоре, от измерения времени к его осмыслению – или, скорее, к признанию его неуловимости. Андрей не стал спорить. Он опустил руку с остановившимися часами. Возможно, она была права. Время здесь текло по другим законам. Или не текло вовсе.

Они шли дальше, и через какое-то время пейзаж начал меняться. Впереди показалась темная, неровная линия замерзшей реки, знакомой ему по первой встрече со следами Лики. Они вышли к тому самому месту. Река все так же была скована льдом, покрыта толстым слоем снега, но посередине, как незаживающая рана, темнела полынья. Черная, маслянистая вода стояла неподвижно, отражая серое небо, как тусклое, искажающее зеркало.

Они остановились у края, там, где снежный берег обрывался к ледяной кромке. Именно здесь, неделю назад, обрывалась цепочка босых следов. Именно здесь он видел в отражении знак бесконечности вместо креста на куполе церкви. Именно здесь он пытался выковырять из льда таинственный ключ.

Лика подошла к самой воде, так близко, что пар от ее дыхания смешивался с легким паром, поднимающимся от темной поверхности полыньи. Она долго, очень долго стояла неподвижно, глядя в черную глубину. Ее лицо было серьезным, сосредоточенным, лишенным даже тени улыбки или иронии. Казалось, она видит там что-то, недоступное взгляду Андрея. Или, может быть, она просто смотрела на границу – границу между льдом и водой, светом и тьмой, присутствием и отсутствием.

Наконец она повернулась к нему. Взгляд ее был глубоким, задумчивым.

–Иногда разрыв – это единственное место, где можно найти выход, – сказала она тихо, почти шепотом, ее голос едва пробивался сквозь тихий шелест ветра. Она кивнула на полынью. – Или вход.

Слова повисли в холодном воздухе, многозначительные и туманные. Разрыв. Это слово из лексикона Деррида здесь, на берегу замерзшей реки, у полыньи, где обрывались следы, приобретало совершенно иной, буквальный и одновременно метафизический смысл. Выход из чего? Вход куда? В другой мир? В другое время? В глубину текста реальности?

Она не стала пояснять. Сказав это, она снова отвернулась к воде, словно ее короткая реплика была лишь мыслью вслух, не предназначенной для обсуждения. Андрей стоял рядом, глядя на ее неподвижную фигуру на фоне черной воды и белого снега, чувствуя, как седьмой день их безвременной недели подходит к своей кульминации, к точке разрыва, смысл которого ему только предстояло – или не предстояло – понять.

8. Ночь седьмого дня: Подслушивание №2 и имя?

Ночь опустилась на город плотным, непроницаемым занавесом. Седьмой день их странствий завершился, оставив после себя ощущение незавершенности, повисшее в воздухе, как последние слова Лики у черной полыньи. Андрей вернулся в свою холодную квартиру, где остановившиеся часы на его запястье и настенные часы в библиотеке служили немыми свидетелями сбоя во времени. Он пытался читать, пытался работать над переводом, но мысли его были далеко – там, на заснеженном берегу, у разрыва во льду, или здесь, в этой комнате, где два дня назад звучали голоса из ниоткуда.

Он сидел в своем кресле у окна, глядя на темный силуэт церкви, едва подсвеченный одиноким фонарем. Тишина была глубокой, но не спокойной. Она казалась натянутой, как струна, вибрирующей от ожидания. Он не знал, чего ждет – повторения странного разговора или просто рассвета, который положит конец этой тревожной ночи. Он почти задремал, убаюканный этой вязкой тишиной и холодом, когда это случилось снова.

Тихий, почти подсознательный шепот возник в воздухе. Сначала неразборчивый, как далекий шум ветра или скрип старого дома. Но Андрей мгновенно проснулся, его чувства обострились до предела. Он узнал этот звук. Голоса. Те самые. Они снова были здесь, в его комнате, но в то же время – нигде. Они не доносились от соседей, они словно рождались из самой структуры пространства, из пылинок, танцующих в луче настольной лампы, из трещин на старых обоях.