Алексей Хренов – Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть 3 (страница 8)

– Кузьмич! Надоел со своими шуточками! – возмутился Лёха поведением штурмана.

– Только пары взрываются, а сам бензин не горит, – аргументировал Кузьмич.

– Иди лесом, естествоиспытатель хренов! От меня подальше проверяй свои теории, – Лёха не был настроен проглатывать на такие шутки.

– Ладно. Вчера вечером, часов в пять, наши пять бомбардировщиков СБ возвращались после налёта. Не успели они отойти, как на них накинулись пятнадцать «мессеров» и ещё какие-то «двухместные истребители».

– Пятнадцать? – переспросил Лёха, присвистнув. – Да ладно! Откуда столько "мессеров"? По три на каждый самолёт! Мы с тобой максимум двух видели одновременно… Мне кажется наши с испугу насчитали. Ну и как? А чьи экипажи?

Кузьмич кивнул, но взгляд у него был тяжёлый.

– Не знаю, чего они там насчитали, только четыре машины вернулись, а одному не повезло. Самолёт сгорел в воздухе. Лётчик и стрелок успели прыгнуть с парашютами, а вот штурман похоже погиб. Испанский экипаж был. Чёртова война…

Лёха промолчал, давая Кузьмичу продолжить:

– Зато, – Кузьмич чуть поднял палец, – наши не просто так огребли. Республиканцы заявили, что сбили один из «двухместных». Упал он рядом с подбитым СБ, на нейтральной полосе.

Лёха мрачно кивнул, понимая, что это реальность, от которой не уйти и сказал:

– А нам сегодня тоже нарисовали – штаб Франко в Саламанке. И прикрытия не дают сегодня, истребителей на сопровождение не хватает, они на охране Мадрида сегодня задействованы. Нам всего четыре сотки подвесили на внешние и камеру в бомболюк сунули. Какие мысли на этот счёт?

Кузьмич стоял, привалившись к стене ангара, со спичкой в зубах, разглядывая безоблачное небо.

– Веса нет считай и движки у нас пока свежие. Видимость сегодня прекрасная, Лёша, если пойдём на высоте – собьют к чёртовой матери, – заговорил Кузьмич, выплёвывая обгрызенную спичку на бетонку, – давай на бреющем? Я командовать буду влево-вправо, а ты рули. Горную гряду после Мадрида перескочим на двух тысячах и прижимайся к земле метров до трёхсот? А перед самой Саламанкой горку сделай и затем в пологое пикирование. Прямо на их сраный штаб. Я тут высчитывал, вроде должно получиться! – водил прокуренным пальцем по карте Кузьмич.

– Добро, – решительно отозвался Лёха, изучая карту. – Меньше времени в зоне ПВО, меньше шансов, что нас засекут. А засекут, глядишь не успеют отреагировать и будем надеяться не успеют перехватить…

Глава 5. Хрен ишака

Начало июня 1937 года. Аэродром Алкала, окрестности Мадрида.

Глянув по привычке на ставшее уже традицией творчество Кузьмича, Лёха на этот раз прочитал особенно вдохновляющую надпись, которую тот вывел поочередно на трёх из четырех подвешенных бомбах:

«Франко! Чтоб ты обоср@лся!»

Последняя бомба сияла, исписанная более мелким и совсем корявым почерком.

Она несла послание франкистам: «Сана Эшекчут!» – и для непонятливых испанцев на русском совсем мелко был приписан перевод:

– «Ишачий Хрен тебе! – от Али Бабай Оглу…» и далее шло перечисление родственников и друзей туркменского стрелка. Видно места не хватало для полного перечня отправителей и товарищи толкались, наползали друг на друга и ужимались в количестве букв. Мелок художника иногда срывался, отчего казалась, что бомба украшена вычурными белыми узорами.

– Камандира! Кузьмича совсем жадный стал, всего одна бомба дал писать! Эта совсем маленький! Следущий раз бальшой бомба бери! – расстроенно пожаловался сын туркменского народа, не сумевший вписать всех своих друзей и знакомых в небольшой привет к Франко.

Коротко хмыкнув, Леха подумал, что это пожелание вряд ли останется не замеченным, если они сработают точно.

И Лёха даже не подозревал, насколько он был близок к истине в своих мыслях!

*****

Солнце только поднималось из-за горизонта, нагревая аэродром так, что над землей задрожало искаженное марево воздуха. Ветра почти не было, день обещал быть жарким. Лёха провёл рукой по шлемофону, и бросив взгляд на самолёт и пошёл делать предполётный контроль. Всё было готово.

Лёха не стал форсировать двигатели, разбежавшись по казалось бы бескрайней взлётной полосе, самолёт легко оторвался от земли и пошёл набирать драгоценные метры высоты. Высотомер начал привычно откручивал обороты своих стрелок, моторы ровно рычали, самолёт уверенно лез вверх и набрав два километра высоты, Лёха плавно отдал штурвал от себя и перевёл свой аэроплан в горизонтальный полёт.

– Лёша, курс ноль шестьдесят. Давай дадим небольшой крюк и зайдем ровно с востока, солнце нам тогда как раз в хвостик светить будет, – отозвался Кузьмич из передней кабины, привычно контролируя маршрут и не забывая осматривать горизонт.

– Добро, – коротко ответил штурману Лёха, и отработав штурвалом вывел самолёт на нужный курс. Прокладывая маршрут, они постарались по возможности избегать крупных населённых пунктов и засечённых зон ПВО. Весь их план держался на скорости и неожиданности.

Через двадцать пять минут полёта, перемахнув лежащую между Мадридом и Саламанкой горную гряду, Лёха начал плавно снижаться, выводя самолёт на высоту в пятьсот метров над поверхностью земли.

– Лёша, вправо два, так, теперь держим ровно, норма, – раздался голос штурмана.

– Понял, – коротко ответил Лёха, контролируя горизонт.

Под крылом мелькали аккуратно обработанные лоскутки полей, уже выжженные ярким летним солнцем, иногда проносились маленькие домики, сараи и какие то постройки. Узкими змейками тянулись пыльные грунтовые дороги, кое-где проглядывали перелески. Всё это выглядело так мирно и спокойно, что Лёха на мгновение ощутил странный контраст: где-то там, на земле, жизнь шла своим чередом, а они здесь, в небе, несли на борту свою огненную "почту".

– Слушай, Лёш, а красиво тут, – неожиданно проговорил Кузьмич, оторвавшись от приборов и взглянув вниз, – Прямо на картинке. Десять минут до цели!

– Снижаюсь до трёхсот, – предупредил Лёха, снова сосредоточенно пилотируя самолёт.

– Понял, – коротко ответил Кузьмич, не отрывая взгляда от приборов.

Напряжение в кабине ощутимо возросло. До Саламанки оставалось совсем немного. Противник пока не подал признаков жизни, но это было вопросом времени. Казалось, что каждое лишнее мгновение в воздухе приближает их к риску быть замеченными.

Кузьмич оторвался от приборов, взял бинокль и осмотрел горизонт.

– Справа мелькает движение. Похоже, колонна, – сообщил он.

– Принято, – ответил Лёха, чуть поджимая рычаг газа. – Жалко наши подарочки не для них.

Начало июня 1937 года. Аэродром Матакан, окрестности Саламанки.

Ещё через пять минут напряжённого полёта, когда Лёха буквально чувствовал каждое движение самолёта, в наушниках раздался голос стрелка:

– Камандир! Впереди справа шесть фашист, бомберы на посадка заходят.

Лёха повернул голову, вглядываясь в горизонт, и действительно заметил группу из шести трёхмоторных бомбардировщиков, которые уже выстроились в стройную посадочную кишку. Они шли друг за другом, держась с интервалом в восемьдесят – сто метров.

– Юнкерсы, пятьдесят вторые, – коротко прокомментировал Лёха по рации, прикидывая варианты.

И тут в его голове мелькнула мысль – дерзкая, но чрезвычайно привлекательная. Он аккуратно сбросил скорость, дал ногу, нацелившись ровно в хвост колонны светло-серых немецких самолётов с характерными хвостами, украшенными чёрными крестами на белом фоне.

Пока низко идущий, буквально подкрадывающийся советский бомбардировщик оставался незамеченным немецкими самолётами.

«А ведь аэродром Матакан у нас стоит как запасная цель», – удовлетворённо подумал Лёха, обдумав свой план.

– Кузьмич! Сейчас я выпущу шасси и пристроюсь метрах в ста позади и чуть ниже замыкающего. Держи их в прицеле. Как увидишь, что передние самолёты сели, вали наглухо замыкающего из пулемёта! Потом командуй и я пройду над приземлившимися машинами, кидай три бомбы с интервалами. Четвёртую оставляй, мы её в их штаб отвезём и там вручим, – проинструктировал Лёха штурмана и выпустил шасси.

–Алибабаич! Разворачивай свои шарманку и долби куда сможешь, по моей команде. А пока смотри в оба, вдруг истребители патрулировать будут над аэродромом.

Так в строю немецких «Юнкерсов» появился самозванец – советский СБ, маскирующийся под лишний борт. Пять минут, пока группа медленно шла на посадку, показались Лёхе вечностью.

– Подходим, вижу аэродром, – в наушниках донёсся голос Кузьмича, – замыкающий в прицеле. Первый сел… второй… – Кузьмич спокойно отчитывался об успехах немецких авиаторов.

– Пятый заходит! Лёха, пора!

Лёха дернул кран уборки шасси, добавил обороты двигателям, быстро сокращая дистанцию и скомандовал:

– Огонь!

Грохот пулемёта Кузьмича эхом прокатился по кабине. Огненная очередь крупнокалиберных пуль уткнулась в левый двигатель идущего впереди самолёта, вызвав яркую вспышку и последующий за ней огненный факел.

Лёха чуть подрулил нос своей СБшки, помогая Кузьмичу целится и следующая очередь штурмана прошила центральный двигатель, ворвалась в кабину самолёта, круша всё на своём пути. От «Юнкерса» полетели куски стекла и обшивки.

Самолёт ещё секунду летел прямо, потом вздрогнул и стал медленно заваливаться через левое крыло, превращаясь в пылающий костёр. Он начал распадаться прямо в воздухе, оставляя за собой шлейф огня и обломков.