Алексей Хренов – Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвертая (страница 46)
Он заправил самолёт уже за свой счёт — на этот раз очень шустро и без скандалов. Бросил прощальный взгляд на стеклянные арки терминала и, оставив под крылом гостеприимный Париж, рванул на юг со всей доступной скоростью.
И через два часа, когда вечернее солнце клонилось к горизонту, Лёха уже снижался над виноградниками Бордо, заходя на посадку в аэропорту Мериньяк.
На утро, проснувшись вместе с рассветом, и снова заправив полные баки, Лёха наскоро прожевал свежий багет с сыром, запил его крепчайшим кофе и взлетел, держа курс юго-запад. Впереди его ждали Бискайский залив и окруженный Сантандер, откуда надо было вывезти советских лётчиков.
Вторая половина августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.
Видимо, от усталости, или просто потому, что пролететь почти двести километров над морем без штурмана — не такое уж простое дело, — Лёха слегка промахнулся. Вместо того чтобы выйти к аэродрому Ла Альберисия около Сантандера, он внезапно оказался ровно над линией фронта.
В отличии от предсказаний Хорькова, внизу всё кипело. Фронт был в нескольких километрах от города. Под крылом земля курилась дымом, пылала, шевелились маленькие точки, полз броневик, и не успел Лёха толком понять, где именно оказался, как сразу с двух сторон в небо полетели свинцовые очереди.
— Да чтоб вас всех… — выдохнул Лёха и вдавил педаль, — Давай! Членовозочка! Вывози! — заорал Лёха, уводя свой деревянный самолётик в резкий вираж.
Глава 25
«Хрен меня сломишь, жизнь хороша!»
25 августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.
Пролететь почти двести километров над морем без штурмана — дело непростое, и Лёха несколько промахнулся с направлением. Или просто устал. Как бы то ни было, вместо аэродрома Ла Альберисия он вывалился прямо над линией фронта.
Внизу вовсю кипел бой — дымилась и горела земля, полз броневик, стреляли с обеих сторон. Едва наш герой успел понять, где оказался, как воздух вокруг засверкал трассерами, посылаемыми по Лёхину душу с обеих сторон.
— Да чтоб вас всех… — ругнулся попаданец, вдавливая педаль. — Давай! Членовозочка, вывози! — уже орал Лёха, сваливая самолёт в крутой вираж.
Один трассер пронёсся в метре от правого крыла, другой — едва не развалил кабину пилота пополам. Кто стрелял — франкисты или республиканцы — Лёха не понимал, да и не имело это уже никакого значения. С земли по нему лупили все — пассажирский «Энвой» в небе выглядел как мишень на полигоне.
Лёха выдал бешеную серию противозенитных манёвров. Уйдя с линии огня и немного отдышавшись, он сориентировался и взял курс в сторону республиканского аэродрома.
Лайнер прошёл внаглую прямо над Сантандером, на бреющем, едва не цепляя винтами крыши домов. Промчался над портом, рыбацкими баркасами, портовыми кранами, перескочил линию складов — и, наконец, Лёха увидел полоску аэродрома Ла Альберисия.
В конце августа выгоревшее на ярком солнце поле было с проплешинами, кое-где ещё зелёным, но в основном истоптанным колёсами самолётов. Несколько бортов стояли, прикрытые маскировочными сетками недалеко от здания командного пункта.
Лёха сделал круг над аэродромом, сжав всё тело и особенно половины филейной части, ожидая, что сейчас, прямо по его курсу, вспухнут дымные шапки выстрелов или трассер врежется в кабину. Но, на удивление, обошлось.
Лёха посадил машину чуть грубовато. «Членовозочка» подпрыгнула, зависла на секунду в воздухе и затем снова мягко коснулась земли, начав катиться по не очень ровному полю, гася скорость. Не выключая двигателей, Лёха аккуратно развернулся к зданию командного пункта.
Толпа встречающих около здания шевельнулась, кто-то замахал руками, показывая, куда поставить самолёт.
Лёха, не снижая оборотов, медленно подрулил прямо к ним, тормознул в двух десятках метров, сбросил газ и заглушил двигатели. Пропеллеры, прокрутившись еще несколько оборотов, остановились, словно облегчённо вздохнули.
Он открыл люк и выбрался наружу. И тут на него навалились свои, советские лётчики.
— Хренов! Лёша! — заорал идущий первым товарищ.
Тут уже обнял его и попытался поцеловать с такой искренней радостью, что на мгновение показалось, что это кино. Надо признать, что Лёха так и не смог понять, привычку местного населения лезть целоваться по поводу и без. И как то это не воспринималось… с неправильным уклоном, скажем, как в будущем.
— Вот где дорогой Леонид Ильич нахватался дурных манер, — успел подумать Лёха, ловко уклоняясь от этой «гомосятины».
— Иван⁈ — Лёха удивленно уставился на пытающегося его обнять товарища в лётном комбинезоне.
Да, это был Иван Евсеев — тот самый, которого он буквально пару, или точнее почти три, месяца назад назад снимал с развесистого дуба после неудачной атаки его «Шторьха».
Увидев, что Лёха тоже его узнал, Иван снова радостно полез целоваться. Наш засланец из будущего, будучи подготовленным, снова ловко избежал лобзания в десны и стал просто жать руки окружившему его народу.
Улыбки расцвели на обветренных лицах ожидающих людей. Толпа засмеялась. Но смеялись как-то устало. Улыбки были настоящие, но глаза — тревожные.
— Что тут у вас творится? — спросил Лёха, отрываясь от ладоней и рукопожатий.
25 августа 1937 года. Аэродром Ламиако, районе Лейоа недалеко от Бильбао.
Итальянский пилот по имени Бонифаций Пастафабрицио был алкоголиком, бабником, заядлым картёжником, хамом, жмотом, а в особо плохие дни — ещё и поэтом. Это был именно тот тип, которого вы не стали бы звать на семейный ужин, не дали бы в долг, не доверили бы перевести старушку через дорогу — и уж точно не ожидали бы увидеть в кабине боевого самолёта. Однако судьба, как всегда, полна сюрпризов и не устаёт подкладывать людям сомнительные подарки.
Совратив в один прекрасный вечер дочь одного очень уважаемого человека из Болоньи, к огромному своему сожалению, Бонифаций прямо на следующий день повстречался с её многочисленными родственниками. Разговор был недолгий, но исключительно насыщенный. В кульминационный момент обсуждения, когда речь зашла о дате свадьбы, Бонифаций опрометчиво предложил потенциальному тестю:
— Baciami il culo. — Поцелуй меня в задницу.
Слабо воспитанный дядя девушки, зато с кулаком размером с шлем мотоциклиста, не поняв тонкой игры слов поэтической души Бонифация, засветил ему точно в репу. Да так, что он слетел с копыт, обзавёлся шикарным бланшем на левую половину лица, а один из его зубов отправился искать свободу в придорожной пыли.
Всё бы ничего, но у пилота и до этого был характер не геройский, а теперь и вовсе Бонифаций уверился — пора валить!
На следующий же день, приложив к лицу холодную бутылку с остатками граппы, он нацарапал рапорт командиру с просьбой отправить его добровольцем в Испанию. И немедленно — «на славу Италии и против большевиков, si prega urgentemente». Так он оказался в составе Aviazione Legionaria, на только что захваченном аэродроме Ламиако — или, как он сам это произносил с ленивой небрежностью, «Ля-Мяка».
Базу он воспринял как нечто между дачей и ссылкой. Местные бараки были, конечно, обшарпанные, еда однообразная, но зато рядом был океан, иногда удавалось достать мадеру, а в городе полно интересных девушек, которых не сопровождали разгневанные родственники. Единственное, что его угнетало, — отсутствие любимых спагетти.
Каждое утро Бонифаций, подтянув свои мятые штаны и зализав волосы назад, с серьёзным, даже трагическим лицом забирался в кабину своего Fiat CR.32. Первые месяцы его машина была настоящим королём неба: лёгкий, манёвренный, зубастый, с парой пулемётов «Breda-SAFAT», словно сделанный по образу и подобию самого Пастафабрицио. Он чувствовал себя всемогущим героем. И даже записал на свой счёт пару сбитых Ньюпоров.
Но война — штука злая, особенно когда в небе появились новые русские машины. Они приходили толпой, как угрюмые привидения, не пугались, не играли, а просто били точно и злобно. Один раз Пастафабрицио привёл обратно свой «Фиат» аж с тридцатью двумя дырками в крыльях и одной — в штанах. После этого он уже не пел по утрам и не рисовал на борту голых девушек. Он пил молча, играл в карты осторожнее, а главное — старался не ввязываться в «собачьи свалки» с русскими.
Хорошо, что самолётов в эскадрилье было с избытком. Обычно они вылетали гуртом: десять, пятнадцать, иногда и больше, шли плотным строем на прикрытие фронта или в облаву на бомбардировщики. Правда, догнать этих русских бомбардировщиков им почти никогда не удавалось — те держались на высоте и шли с большей, чем его «Фиат», скоростью, не сбиваясь с маршрута.
25 августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.
Иван скривился, как будто хлебнул уксуса вместо рюмки огненной воды.
— Бардак полнейший, вот что. Франко заслал агитаторов, льют в уши, что они за порядок воюют — переходите к нам, и лучше вместе с техникой. Воевать из местных никто не хочет. Испанцы из нашей эскадрильи шарахаются от боевых, как чёрт от ладана. Не идут на полёты: на взлёт выруливают — и, глядишь, обратно катят. То неисправность придумают, то болеют. А за глаза говорят, что смысла воевать нет. Слухи ходят, что Сантандер передадут итальянцам в обмен на обещание эвакуации всех желающих в случае капитуляции.