Алексей Хренов – Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвертая (страница 45)
В голове тут же всплыл эпизод, как он однажды встрял в очередной блудняк, ляпнув при замполите.
Тогда, выруливая из-за ангара, он увидел приземлившийся и уже рулящий к командному пункту Envoy и, не оглянувшись, прокомментировал:
— О! Членовозка прилетела!
На его беду, рядом оказался бдительный товарищ Кишиненко и услышал Лёхино определение:
— Хренов! Вы кого сейчас членом обозвали⁈ — вкрадчиво поинтересовался охранитель морали, грозно сверкнув глазами.
Самолёт остановился, из него начали вылезать какие-то важные фигуры.
— Я вот члена правительства имел в виду, — Лёха ткнул в первого попавшегося вылезающего из самолётика толстенького человечка, — а вы про какие члены спрашивали, товарищ комиссар? — с самым наивным видом поинтересовался Лёха.
Осваивая кабину, он увидел овальный медный шильдик, на котором красивыми вензелями значилось:
AS.6 Envoy III — Airspeed Limited — York, England, 1936
Теперь, изучая этот почти новый, даже где то ещё сверкающий борт, Лёха отметил, что попался ему экземпляр хоть и свежий, но в самой «дешманской» комплектации. Плюс, похоже, его вообще не жалели во время эксплуатации. На памятной ему республиканской «членовозке» стояло шесть мягких кожаных кресел, и даже было смонтировано подобие кухоньки. А в его — Лёха уже считал самолётик своим — стояло аж восемь убогих сидений, обтянутых серым полотном и прикрученных к полу. Зато, кроме основного бака в центроплане, Лёха обнаружил заливные горловины ещё и в консолях крыла.
Но в баках, можно сказать, было сухо! То ли ловкие испанские деятели слили весь бензин, то ли самолёт никто и не собирался заправлять…
На вопрос про бензин Хорьков ловко начал съезжать с темы.
Гена, как человек партийно закалённый и по-своему лукавый, попытался мягко обойти тему, как будто это не он привёл Лёху к пустым бакам. Он приподнял плечи, развёл руками, даже усмехнулся:
— Ну ты же понимаешь… Самолёт вот он, целый, стоит. Я свою задачу выполнил. Тебе же должны были выдать деньги на бензин⁈
Лёха прищурился. Сделал шаг, обошёл самолёт, будто разглядывая его заново, потом обернулся:
— А заправка — это уже не входит в комплект?
Гена начал мяться. Его реплики становились всё менее чёткими, а руки всё чаще уходили в карманы.
Лёха просто смотрел. И дожидался, пока в Генином голосе не появится та самая нота — паники, замешанной с попыткой удержать лицо. Потом молча развернулся.
Он шагнул к кромке площадки, наклонился, открыл свой старый пыльный рюкзак. Не спеша вынул из него планшет в кожаной обложке, карту с пометками карандашом, свернул аккуратно, вложил одно в другое. Потом достал носовой платок, тщательно обтёр очки, вернул их на место и с особой, почти театральной неторопливостью продолжил собираться.
Рядом с ним мог бы стоять фотограф и снимать сцену прощания: вот он медленно застёгивает застёжку на рюкзаке, вот кидает быстрый взгляд через плечо, вот выпрямляется и забрасывает на плечо аккордеон, и словно в каком-то полусмешном, полутрагическом спектакле, сообщает:
— Ну что ж. Прощай, ГеННадий! Рад был видеть.
Тон был таким, будто они расставались не на аэродроме, а на палубе в шторм, и Лёха собирался шагнуть в бушующее море.
Гена вздрогнул. Растерянно заморгал.
— Ты куда?
— На поезд до Барселоны, — не меняя интонации ответил Лёха. — А там — в Картахену.
— Да, ты не волнуйся, я так в рапорте и напишу: что ты сделал всё, что мог, и раздобыл прекрасный самолёт. Но ответственные товарищи не обеспечили финансами на бензин. Кто виноват в этом, я не знаю. Я же не следователь.
Лёха уже развернулся, уже сделал первый шаг прочь — с таким выражением лица, будто уходил не от самолёта, а от чего-то гораздо несравненно большего.
И именно в этот момент в Генином сознании что-то щёлкнуло.
Взгляд, которым Гена посмотрел на Лёху, можно было ставить в музей мимики как экспонат человека, у которого горит всё внутри, но приходится держать лицо.
— Ладно! Придётся задействовать исключительно особый фонд! — пафосно произнес Гена, словно человек, только ради дела, решившийся рискнуть жизнью и броситься со скалы в бушующее море.
Он ещё говорил что-то о фондах, об особом счёте, о проблемах с квитанциями. Говорил — и с каждой фразой голос его трепетал и срывался всё выше, как воздушный змей в грозу.
Зато через полчаса у самолётика остановился престарелый грузовичок-заправщик. Пыхтя и скрипя таким же престарелым насосом, он начал закачивать топливо в баки. Лёха получил аж почти шестьсот литров бензина. Сев на корточки и посчитав палочкой на пыльном песке, он получил примерно тысячу километров дальности.
— Ну, как минимум до Сантандера хватит, а там надеюсь подкачают топлива, глядишь и обратно осилим, — завершил свою арифметику Лёха.
Товарищ Геннадий с чувством облегчения крепко потряс Лёхе руку и оставил его одного около теперь уже полностью его самолёта.
Через полчаса маленький самолётик растворился в голубом небе Перпиньяна и взял курс… на Париж!
Вторая половина августа 1937 года. Банковский квартал Парижа.
Слегка располневший от сытой и размеренной жизни Серхио Гонсалес вышел из дверей
Серхио слегка поправил воротничок рубашки, довольно хлопнул ладонью по животу — ланч обещал быть приятным — и бодро зашагал в сторону любимой кафешки на углу. Он ходил туда уже несколько месяцев — маленькое заведение с мраморными столиками, зелёными тентами и слегка разболтанными официантами.
Он почти пересёк улицу, когда издалека заметил свой столик — тот самый, в самом углу, с видом на витрину булочной и церковный шпиль. Но сегодня за его столиком кто-то сидел, развалившись по-хозяйски и сверкая бокалом в руке.
Серхио замер, как будто кто-то выстрелил в воздух. Он даже не сразу понял, насколько у него отвалилась челюсть. Лицо было знакомо. Не просто знакомо — именно это лицо было причиной его успеха в Аликанте и последовавшего перевода в Париж.
Алекс! Тот самый Алекс, его лучший клиент, обладатель баснословного и увеличивающегося состояния — и, скорее всего, английский шпион.
— Нет! — Серхио поймал себя на крамольной мысли. — Сотрудник британской разведки! Шпионы — это у врага. Но как⁈ Откуда⁈ Как он меня нашёл⁈ — вихрем пронеслось в голове.
В прошлый раз он видел его в Испании и, получив план действий, тщательно его выполнял. Не без собственной выгоды, конечно.
Алекс — или, как он иногда себя называл, Льйоха — приветливо махнул рукой и поставил бокал:
— Сеньор Гонсалес! Какая встреча! Сегодня будет чудный день! Не желаете ли немного белого?
Серхио оглянулся, будто проверяя, не смотрит ли за ним вся банкирская полиция Франции, и уверенно двинулся к столику. И вдруг улыбнулся. Он почему-то был искренне рад видеть этого молодого, весёлого и полного загадок и денег человека.
Кубики льда весело звякнули в бокале Лёхи — и в этот момент Серхио ощутил, что начинается новая, возможно опасная, но безусловно интересная история.
Вторая половина августа 1937 года. Небо между Парижем, Бордо и Сантандером.
Париж маячил в голове у Лёхи ещё с Барселоны — и не хотелось, но надо. Без этого не двинешься дальше. Финансы — хоть и не самая любимая тема, но жизненно важная.
Лёха сомневался. Полёт в Париж означал минимум один потерянный день, а в Сантандере его самолёт уже ждали советские лётчики.
Однако, пообщавшись с Хорьковым, он услышал свежие новости из посольства: фронт далеко, франкисты пока не двинулись, и в ближайший месяц в Сантандере, скорее всего, ничего не случится.
Решив, что второй такой возможности — встретиться с Серхио с глазу на глаз — может долго не представиться, Лёха, скрепя сердцем, всё-таки направил свой «Энвой» в сторону Парижа.
— Сто миль для бешеной собаки не крюк, — посмеялся Лёха над собой.
Полет получался неблизким, около семисот километров, но самолётик оказался просто сказкой и буквально влюбил Лёху в себя. Он был шустрый, без проблем держал крейсерские триста километров в час, позволив за два с половиной часа домчаться до Ле Бурже. С очень отзывчивым и чётким управлением. И… он был удобным! Ну, как минимум по сравнению с Лёхиным бомбером.
Он только раз переключил подачу топлива, да чуть сбросил обороты моторов, стараясь держаться около трёх километров высоты.
Скоро показались серые окраины Парижа, а слева по борту прошли ряды складов, блеснула стеклянная башенка терминала — и вот он, Ле Бурже.
Он ожидал… другого. После военных аэродромов Испании Ле Бурже его впечатлил. Нет, не поразил — но впечатлил. Бетонная полоса, широкая, твёрдая, с чёткой разметкой. Остеклённый терминал в стиле ар-деко с горделивой надписью
Рано утром, коснувшись колёсами своего
Обсудив план действий на ближайшее время, выдав несколько замечаний — беззлобных, но точных — и получив через час толстую пачку франков, Лёха рванул обратно в аэропорт.