Алексей Хренов – Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвертая (страница 28)
— Красота! Разнесенная масса конечно увеличилась, и может вираж чуть медленнее пойдёт, зато залп что надо получился. — радовался Лёха, ласково похлопав своего боевого коня по фюзеляжу.
Глава 15
Одна сплошная Ебатури
Вторая половина июля 1937 года. Картахена
В армии и на флоте, начальники по складу характера делятся на командиров, а на начальников штабов. Командир — это лидер, человек, который ведёт людей за собой, принимает решения в моменте и несёт за них полную ответственность. Он действует, даже если времени на размышления нет, а исход неясен.
Начальник штаба — совершенно другой тип. Это человек точности, расчёта и порядка. Он тот, кто планирует действия, организует их, прописывает все распоряжения, составляет схемы и контролирует документооборот. Его сила — в деталях и последовательности, в том, чтобы каждый знал, что делать, а система работала, как часы.
Эти роли настолько различны, что обычно хороший командир будет плохим начальником штаба, и наоборот. Командир, привыкший действовать быстро и порой импульсивно, теряется в бесконечном потоке бумаг, требующих кропотливой работы. Начальник штаба, привыкший всё предусматривать и просчитывать, редко решается выйти за рамки плана, а значит, ему трудно быстро принимать решения и управлять людьми в непредсказуемой обстановке.
Каждый хорош в своём деле, и чтобы команда работала идеально, командир и начальник штаба должны быть не просто профессионалами, но и понимать, насколько они взаимозависимы.
Отозвав Кузнецова, Москва назначила новым главным военно-морским советником его заместителя, начальника штаба, капитана третьего ранга Владимира Антоновича Алафузова. Это назначение не стало неожиданностью, человек надёжный, опытный, Алафузов, по своему характеру, был совершенно не похож на своего предшественника. Спокойный и даже немного флегматичный, он предпочитал тишину кабинета и работу с бумагами вместо прямого общения с людьми. Как истинный начальник штаба, он умел выстроить чёткую систему распоряжений, где каждое слово было выверено, а действия тщательно просчитаны.
Его подход к управлению сразу же почувствовали подчинённые. Если Кузнецов старался лично бывать на аэродроме или в порту, чтобы руководить на месте, Алафузов действовал в основном через бумаги, приказы и совещания. Это обеспечивало порядок, но многим не хватало той энергии, которая двигала людей вперёд под руководством Кузнецова.
Лёху изменения коснулись не сразу, разве что теперь он стал гораздо чаще вылетать на поддержку разведку наземных войск, чем кораблей в море.
Таких дружеских отношений, как с Кузнецовым, у Лёхи с новым начальником не сложилось. Даже больше — ещё в бытность начальником штаба при Кузнецове, Владимир Антонович относился к Лёхе… не сказать, чтобы негативно, но скорее с некоторым опасением.
В его взгляде, полном профессиональной сдержанности, читалось что-то неоднозначное. Возможно, причина крылась в постоянных Лёхиных приключениях, которые неизбежно следовали за Лёхой, словно шлейф выхлопа от работающего мотора. Возможно, в том, что он слишком легко нарушал уставные рамки, находя способ делать так, как виделось правильным ему, а не как прописано в инструкциях.
Теперь, когда Кузнецов отбыл в Москву, а Алафузов занял его место, Лёха вдруг ощутил, что ему стало… тесновато. С Кузнецовым можно было, пусть и в определённых пределах, спорить, что-то предлагать, выходить за рамки стандартных решений. Алафузов же был человеком чёткой дисциплины. Он не спорил — он приказывал. Не обсуждал — доводил до сведения.
Обстановка на фронтах тоже менялась. Теперь каждый вылет требовал предельного внимания и точности, франкисты усиливали противовоздушную оборону, стали массово появляться новейшие «месершмитты». Лёха приспособился к новой тактике, предпочитая внезапные налёты на малой высоте и как можно более быстрый отход из зоны обстрела.
Если раньше он чувствовал себя частью больших операций, то теперь всё чаще сталкивался с одиночными заданиями или с полётами небольшими группами и честно говоря Лёху это устраивало.
Постепенно звено Лёхи начали разбирать на части сухопутные авиационные начальники. Острякова отправили куда-то под Барселону, Проскуров большую часть времени проводил на заданиях для армейцев. Сам Лёха хотя и получил приказ вылететь на Майорку и сфотографировать порт и окрестности, ждал с нетерпением, когда ему отдадут с завода его оттюнингованного «ишака». Испанские товарищи обещали завершить все свои работы в течении недели, максимум двух…
Вторая половина июля 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригороды Картахены.
На аэродроме было неспокойно. Народ возбуждённо шумел, суетился, сбегался в одно место. Новость распространялась быстрее, чем пламя по сухой траве: приехала Долорес Ибаррури, легендарная «Пасионария», голос и гнев испанской революции, святая и грозная мать республики.
Лёха, которому было плевать на весь этот политический цирк, лениво брёл в сторону скопления людей. На митинги он, конечно, не горел желанием ходить, но всё же был человеком любопытным. Тем более уж очень много беготни началось среди испанцев, даже зампотех «Бонифатич», который ещё минуту назад орал матом на механиков, вдруг преисполнился воодушевлением и с важным видом направился в сторону сцены.
Импровизированная трибуна была сооружена из пары грузовиков с поставленными в кузовах пустыми ящиками, на которых зачем-то красовалась потрёпанная шинель. В центре действия уже маячил их политрук с довольной рожей — такой вид у него был всегда, когда ожидалась серьёзная политическая движуха.
Надо сделать небольшое отступление. Как и любое действие в армии или флоте СССР, оно было немыслимо без участия комиссара и особиста. Так и добровольная помощь в борьбе испанского народа не могла обойтись без внимания обоих этих товарищей. Если на первых порах обязанности комиссара на аэродроме исполнял один из лётчиков, то за прошедшие полгода Главное управление политической пропаганды РККА уже прислало ответственных советников и на аэродром, и в порт Картахены. Причём, видимо, среди профильных политвдохновителей не нашлось желающих, или в результате хитрых подковёрных игр прислали двух замполитов из РККА: один из пехоты попал на флот, а кавалерист — к авиаторам. И в этот редкий раз они оба соединились и отдавали всю свою политическую энергию митингу, искренне радуясь, будто предлагая всем бесплатно съездить на курорт.
— Товарищи! — загремел флотский политрук, махнув рукой, требуя тишины. — Сегодня на наш аэродром прибыла великая революционерка, символ борьбы трудового народа, товарищ Долорес Ибаррури! Похлопаем, товарищи!
Народ, разумеется, заорал, загремели аплодисменты, кто-то радостно взмахнул кепкой, Лёха слегка склонил голову набок, разглядывая, кто же она, эта легендарная фигура.
Долорес действительно была яркой женщиной — небольшого роста, но с таким взглядом, что даже бывалые мужики в строю вытянулись. Она шагнула вперёд, и её голос, сильный, горячий, пробежался по толпе:
— Товарищи, братья по оружию! Сегодня, как никогда, важно помнить, что наш общий враг — это фашизм! И только плечом к плечу мы сможем его одолеть!
Лёха с интересом разглядывал стоящую на трибуне молодую женщину. Он мысленно повернул её и так, и эдак…
— Не, я бы не стал… — родилась в мозгу циничного человека XXI века мысль.
Толпа снова зашумела, и даже Лёха нехотя признал, что голос у женщины поставлен будь здоров.
— ¡No pasarán! — раздалось где-то с краю.
И постепенно, как круги по воде от брошенного камня, лозунг разошёлся, и толпа стала как один скандировать:
— ¡No pasarán!
Прислушавшись, Лёха явно выделил, как Алибабаевич тоже радостно скандирует:
— Не-ПаСр@л! Не-ПаСр@л!
Он, не задумываясь, присоединился к этому веселью и тоже в полный голос стал орать:
— Не-ПаСр@л! Не-ПаСр@л!
Долорес говорила про братство, про борьбу, про поддержку Советского Союза, про героизм лётчиков и солдат. Всё шло по проверенному сценарию.
Но вот под конец кавалерист от авиаторов вдруг сияюще улыбнулся и добавил:
— Товарищи! Чтобы ещё крепче скрепить нашу боевую дружбу, есть предложение! Давайте все вместе внесём пожертвование в фонд республики! И на собранные деньги мы закажем в СССР настоящий боевой самолёт!
Обойдённый на повороте флотский пехотинец мстительно подумал, что потом-то они едут с Долорес в порт, и вот там… Ему прямо улыбался в видениях целый торпедный катер! И почётная грамота… А может быть, и орден… Да, лучше орден!
Толпа, разогретая пламенной речью, снова загудела и разразилась аплодисментами. Армейский комиссар заорал:
— ¡Viva la República!
— ¡Viva! — эхом отозвались вокруг.
Задетый этой инициативой меньше всех окружающих, Лёха флегматично почесал стриженную макушку под пилоткой, потом лениво обернулся к Алибабаевичу и с чисто авиационной ехидцей выдал:
— Чего-то мне подсказывает, что скидываться будут из наших зарплат.
— Камандира, а моя всё! Нету зарплата больше! А если было, я не давать! — тут же оградил себя от возможных потерь стрелок.
Авиа-политрук, улыбаясь, уже махал листком, в который аккуратно заносились суммы «добровольных» взносов.
— У советских добровольцев нужные средства будут вычтены централизованно из зарплаты! — бодро объявил он, ослепительно улыбаясь, как на рекламе зубной пасты.