Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 40)
— Вот, — сказал Лёха, не без гордости поправляя комбинезон, — культурный обмен удался. Мы им рисовую водку — они нам цель для пристрелки.
И только Морозов, высовываясь из башенки, хрипло сказал:
— Надо было пораньше начать. А то теперь башка зверски гудит и нифига не слышно!
Март 1938 года. Поля под Писянем.
В минуту вынужденного безделья, когда сапоги, казалось, сами маршируют по дороге, давно превратившейся в сухую ленту пыли, а солнце уже не греет, а воспитывает за вчерашнее, Лёха шёл впереди короткой колонны советских лётчиков. За спиной ровно топал штурман Саша Хватов, а чуть дальше, немного отстав, брёл гроза японских стервятников — товарищ стрелок Морозов.
Перед этим все трое отказались от предложенных китайцами осликов (а зря!) — без седёл, но искренне рекомендованных как средство передвижения до ближайшего города. Им также объяснили, что баржа может добираться до Ханькоу неделю… а может и две. Тут, как сказал бы фаталист, пути мироздания неисповедимы.
Китайский сопровождающий радостно напевал какие-то песенки, ловко сидя на ушастом, а советские герои занимались оздоровительной физкультурой — тренировали выносливость. Проще говоря, маршировали пешком.
— Саша, — сказал Лёха, не оборачиваясь, — а ты ведь тоже залётчик в нашей компании?
— А то как же, командир, — ответил тот, улыбаясь с тем достоинством, с каким отвечают только люди, совершившие не один налёт и не одно открытие в области глупости.
— Ну и как ты прогнуться сумел?
Хватов вздохнул, будто собирался рассказать целую трагедию о гибели надежд.
— Да как… шли вечером, темно уже, после полётов были, ну, отметили немного, естественно. Тут какой-то хмырь, в двух шагах от вокзала, где площадь Ленина, спрашивает: как, мол, найти площадь Ленина?
Я заулыбался и вещаю, мол:
— Надо длину Ленина умножить на ширину Ленина! Кто ж знал, что сам замполит округа с проверкой пожаловал?
Лёха хмыкнул.
— Правильно тебя, товарищ штурман, натянули! Понабрали, понимаешь, неучей в морфлот, а грамоте научить забыли! А грамотный человек знает — чтобы найти площадь Ленина, надо взять интеграл по поверхности Ленина первого рода!
Хватов замолчал, продолжая машинально переставлять ноги, и погрузился в ту редкую форму размышления, когда мысли медленно начинают светиться, но ещё не складываются в слова. Минут через пять он ожил, догнал Лёху и сказал с видом человека, познавшего суть мироздания:
— А ведь ты прав, командир! Жалко, мы совсем на курсах не изучали — самому пришлось читать. Мудрёно больно! А ты откуда про интегралы знаешь?
— Я знаю, — сказал Лёха, съезжая с темы. — Только не пробуй это объяснить замполитам. Они тебе потом не интеграл, а производную раскатают — по всей твоей худой заднице.
Они оба засмеялись. Пыль стояла столбом, сапоги хлопали в усталости, но идти стало легче. Ведь даже дорога казалась не такой длинной, когда в голове наконец всё сошлось.
Март 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».
Путешествие заняло пару дней. Сначала пешком до ближайшего города — ноги стерлись аж до ж***ы, по меткому выражению нашего героя. Затем пара поездов — душных, маленьких, трясущихся и вздыхающих, словно собрались прямо сейчас закончить свой жизненный путь, — и снова оздоровительная пешеходная прогулка до аэродрома.
Лёха, натерпевшийся за дорогу всех земных удовольствий — пыли, духоты и дребезжащих вагонов, — меньше всего ожидал, что на аэродроме его встретят с искренней радостью. Но тут люди высыпали навстречу так, будто он вернулся с того света. Смех, рукопожатия, хлопки по плечу — не встреча, а сельская свадьба после урожая. Даже те, кто его вчера не знал, теперь улыбались, словно старому знакомому.
— Что, хулиган! — окликнул его Жигарев, советник по авиации при Чан Кайши. — Разбазарил тонну ценного продукта и самолёт поломал! Между Мао и Кайши третий день телеграммы летают — аппарат раскалился, кто виноват и кто кому что должен.
— Обидные слова говорите, однако, товарищ начальник, — Лёха пожал плечами и сделал вид, будто не понимает, о чём речь. — Это вы зря положились на китайские и недостоверные сведения. Всего-то пятьсот килограммов наркоты сбросил на головы подлого агрессора.
— Да уж! — перебил его большой начальник. — Наслышан! Был самый тихий участок фронта. А теперь и китайцы, и джапы понагнали народу, и рубило идёт насмерть!
В этот момент подошли Рычагов, Полынин и Благовещенский. Рычагов, всегда шумный и живой, шагнул вперёд, распахнув руки так, будто собирался поймать беглеца из плена.
— О! Привет, пропажа! — заорал он и полез обниматься. — Самолёт твой, китайцам звонили, придёт не раньше чем через две недели… Там какая-то хрень на реке, так что остался ты без лошадей!
— Ну, я кого из подчинённых подвину, — Лёхе совсем не хотелось терять слётанный экипаж. Он любил своих людей как инструмент, которому можно доверять.
— Они у тебя красавцы, — сказал Полынин, оценивая как командир. — Готовы как один лететь на поиски, разбомбить этих гадких япошек, спасать командира.
— Слушай, ты же на И-16 летал? — ткнул Лёху Рычагов и кивнул на Благовещенского.
— Сам же знаешь, летал, — коротко ответил тот.
— Не! Я с тобой на «Ньюпоре» выступал, а «ишак» уже после меня был. Есть сведения, японцы планируют массовый налёт сюда, на Ханькоу. Вот у него, — Рычагов ткнул пальцем, — есть несколько свободных машин. Пока на них китайцы летают, но сам понимаешь — ни уму, ни сердцу. Возьми на пару недель, пока твой аппарат ползёт. Подежурь в небе?
— И ещё! — добавил он, понижая голос до того тона, в котором рассказывают не истории, а планы. — Мы тут с Жигаревым смотрим зарубежную технику. Китайцы много чего понакупили, а мы тут несколько японских машин сбили — одна так вообще села целая! Давай, подключайся. Надо понять, что к нашим в союз отправить.
Лёха, слушая, думал не словами, а какими-то странными образами.
— Хорошо, — согласился он. — На пару недель, пока мой самолёт плывёт, подежурю, конечно! Да и на всяком хламе полетать — когда же я отказывался.
— Отлично! — Рычагов хлопнул его по плечу так, что Лёха чуть не ушёл в грунт вместе с сапогами.
Он выпрямился, поморгал и вдруг вспомнил старый анекдот: «Не приняла земля русская ног басурманских… и вошли они по колено ему в задницу». Сравнение показалось до того точным, что Лёха даже усмехнулся и попробовал покрутить задницей — редкий случай, когда фольклор совпал с практикой.
Март 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .
Лёха вошёл в дом, как человек, вернувшийся не с фронта, а из геологической экспедиции, где главным полезным ископаемым был пот. На нём было всё сразу — пыль дорог, запах керосина, сажа, бензин и лёгкий налёт героизма, который обычно появляется у тех, кто неделю не видел мыла.
Маша, завидев его, ахнула и кинулась в объятия. Она вцепилась в него с такой решимостью, будто собиралась компенсировать сразу все дни одиночества и личных невзгод.
— Лёшенька! — только и успела сказать, прежде чем попытаться утянуть его в сторону кровати.
Лёха, покачнувшись под напором, улыбнулся устало, но весело.
— Душа моя, — произнёс он с интонацией человека, готового к любым подвигам, — я, конечно, согласен. И даже, если потребуется, не один раз.
Он на секунду замолчал, вдохнул запах её волос — и тут же чихнул, потому что собственная пыль взбилась облаком между ними.
— Но, — добавил он, — будь добра, сначала накорми своего героя и дай ему ведро воды. Я, может, и могу штурманом поработать, но сейчас навигатор направляет нос в сторону кухни, а не в постель.
Маша засмеялась, прижалась к нему и, отступив на шаг, сказала:
— Тогда давай я тебе быстро помою и накормлю, а потом я тебя снова в плен возьму.
Минут через двадцать, наворачивая с аппетитом рис с овощами, лётчик сфокусировал своё внимание на постоянно что-то говорившей девушке.
— Ой, Лёшенька, что тут было? За мной следили! Я чуть не померла от страха!
— Так, ну-ка, повтори эту мысль ещё раз со слов: а он как схватил меня за юбку.
Март 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».
А на следующую неделю Лёха, человек универсальной профессии и хронического везения, переквалифицировался в испытатели.
Сам он это объяснял просто: если уж судьба требует отдыхать, значит, нужно летать. Рычагов, всегда находчивый, организовал для него целую «научно-исследовательскую экспедицию по чужому железу». Задача была ясна, как рассвет над аэродромом: облетать всё, что можно, и написать отчёт для Родины — пусть, мол, Москва знает, чем дышит авиация буржуинского мира.
Начал Лёха с немцев — с Heinkel He-111. Да-да, того самого, что в будущем будет сбрасывать на Европу многие тонны железных аргументов Третьего рейха.
Два носителя этих «аргументов» стояли на дальнем краю аэродрома, уныло опустив хвосты, как провинившиеся гимназисты.
Во-первых, этот Heinkel ни черта не походил на те, что Лёха видел потом в хронике. Там — гладкий фюзеляж, изящная капля остекления, где пилот, штурман и стрелок сидят плечом к плечу, словно братья-сироты. А здесь — старомодная кабина с угловатым фонарём, перегородками, рычагами в три этажа и таким ощущением, будто конструктор собирался сделать трактор, но в последний момент прикрутил к нему крылья.