Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 39)
Лёха со своей прямотой поговорил с товарищами и отправил её к китайскому начальству. Переводчиков не хватало, а её почти родной китайский оказался находкой. После вежливых бесед и длинных улыбок её взяли переводчиком в Ханькоу.
Завтра надо было выходить в первый раз. Маша нервничала и ловила себя на том, что по пятому кругу перекладывает одни и те же вещи. Блокнот, карандаши, словарь с закладками, небольшая красная книжечка с печатью, которую велели беречь. Платье слишком светлое, лучше надеть скромную юбку и блузку, накинуть тёмный жакет. Волосы прибрать, лицо без лишней смелости, только пудры чуть-чуть.
Она сунула деньги в холщовый кошелёк.
— Пойду на рынок, значит. Зонт от внезапного дождя и пару кисточек для иероглифов, вдруг попросит начальник написать красиво. Где рикши стоят и сколько берут к конторам у реки? Молодец, Машенька, уже почти план.
Маша взяла кошелёк, остановилась у двери и фыркнула:
— И да, Мария, а мандарин ты всё-таки съешь…
Рынок встретил её запахом зелёного чая, рыбы, копченых уток и и ещё миллионом оттенков так знакомой ей китайской жизнедеятельности. Маша ловко отыскала нужные лавочки, спросила цену на бумагу, на зонт, на тонкие кисточки, и поймала странное чувство, как будто кто-то на нее смотрит. Она перевела взгляд на отражение в медном тазу и увидела, как в нём промелькнул силуэт в странном жакете с серыми рукавами.
— Не накручивай, — сказала она себе, делая вид, что выбирает веер. — Тут у каждого рукава серые.
Рукав оказался прицеплен к худому юноше с аккуратной косой и пустой корзиной. Он смотрел вроде как мимо неё, но стоял слишком правильно, словно изучал тень, а не товар. На поперечной улочке заорал осёл, застряла тележка и рынок взорвался миллиардами звуков. В этой короткой паузе Маша на шаг сместилась к следующей лавке специй. Юноша с корзиной сместился тоже, на полшага, как будто его подтолкнули невидимые силы.
Она купила кисточки, расплатилась, медленно пошла вдоль рядов, прислушиваясь к собственным шагам. Серый рукав исчез. Маша сменила руку, в которой держала свёрток, будто это очень важно, и нырнула в переулок к лавке, выходящей на обе улицы, с подвешенными к сушке рыбьими хвостами. Маша остановилась, улыбнулась старику, попросила пропустить с вежливостью, достойной дворца. Она протиснулась боком, почти касаясь сушёной рыбы, и шустро зашуршала своими юбками прочь от рынка.
Через несколько мгновений серорукавный юноша заскочил в тот же переулок, но на его несчастье, а там оказался уже старик с тележкой, который перекрыл проход мимоходом.
Март 1938 года. Поля под Писянем.
Минут через десять из камышей вывалилась небольшая толпа, человек на десять, и припустила к самолёту. Бежали они как робко, хотя и подбадриваемые издалека основным сборищем.
— Мы так яблоки ходили воровать в колхозный сад, а у сторожа берданка с солью была… — Стрелок открыл обществу увлекательные страницы своей биографии.
Самых смелых оказалось ровно один. Остальные дружно, но деликатно выпихнули вперёд мальчишку лет пятнадцати. Или тридцати. Кто этих китайцев разберет. Реакция общества уверяла, что он юн, но ответственен.
Мальчишка водил пальцами по синей нашивке, читал вслух всё, что на ней было обещано, и голос его стал важным, как у сельского казначея в день подсчёта трудодней. Толпа за его спиной замерла, боясь пропустить хоть слово. Потом он быстро заговорил с соплеменниками, показывая то на нашивку с красной печатью, то на крылья со знаками гоминьдана. Лица вокруг из настороженных стали радостными и через пять минут пространство вокруг самолета оказалось заполнено народом.
Лёха провернул в воздухе невидимую ручку телефона.
— Ханькоу, Дьен хуя вээй?
Головы снова покачались.
— Дьен хуа бу тун,
— Тут справа — Янцзы, недалеко, около километра, — спокойно сообщил Хватов.
Лёха подмигнул мальчишке, показал на нашивку с печатью и попросил помощи на своём варианте «китайского для своих», и, добавляя в нужных местах жестов столько, что ими можно было бы построить мост. Мальчишка понял лучше любого переводчика, коротко кивнул и, развернувшись к толпе, прокричал несколько фраз, махнув людям. Началось броуновское движение, часть умчалась в деревню, и через двадцать минут вокруг самолёта вырос маленький склад здравого смысла — верёвок, брёвен и досок.
Китайцы на скорую руку собрали настил и подложили рычаги. Народ облепил фюзеляж, словно муравьи, нашедшие бесхозный сахар. Рычаги вздохнули, шесть тонн стали, алюминия и патронов через несколько минут передумали быть тяжёлыми, и аэроплан встал на колёса. Верёвки обвили стойки, узлы затянулись, и громадина, тяжёлая и мокрая, сначала сопротивляясь, затем вздохнула и покатилась к реке хвостом вперёд, с достоинством виновника торжества.
У берега подогнали старую баржу, сбили сходни, СБшка, хвостом вперёд и с чувством собственного величия, присущим морским лётчикам, вползла на старенькую баржу.
— Записалась в речной флот на один рейс по распоряжению обстоятельств! — Пошутил наш герой.
Колёса закрепили клиньями и канатами, проверили узлы. Готово!
Лёха стоял и думал, что человек пятьсот, наверное, самоотверженно работают, и никому в голову не приходит сказать, что это невозможно. Он часто удивлялся, как небогато и трудно жили люди в Союзе. Здесь было иначе и значительно хуже. Треснувшие глиняные домики с крышами из соломы, утрамбованный земляной двор вместо пола, две миски на семью и чугунок на очаге. Детвора босиком и в рубашонках до колена, у мужчин ладони как кора, у женщин плечи вечно сутулые от коромысла. Из инструмента мотыга да древний плуг, упряжь из верёвок, обувь из соломенных лент, чай в щербатой пиале без сахара. Это и бедностью то назвать язык не поворачивался, это была настойчивая, молчаливая нужда, живущая на собственном упорстве.
И всё же они работали быстро и согласованно, улыбались, делились последним, и дело шло. Нищая страна. Как эти трудолюбивые люди сумели через годы и войны вытянуть её так высоко, что теперь о ней говорят как о второй экономике мира. А может уже и о первой. Лёха смотрел на узлы на канатах, на крепкие руки, на упрямый блеск в глазах и думал, что, наверное, вот так это и делается. Спокойно улыбаясь и шаг за шагом.
А потом их позвали чи-фанить — «Кушать подано!» — перевел идею своему экипажу Лёха.
Глава 22
Из Писяня с любовью
Март 1938 года. Поля под Писянем.
Самым ранним утром, когда даже комары ещё не проснулись, а только потягивались в тумане над Янцзы, отряд летчиков, вчера изрядно испытавших на прочность китайскую рисовую водку, ковылял к барже. Каждый нёс в себе философию утреннего буддизма — глаза не открывались, язык не слушался, а мысли кружились вокруг единственного вопроса: «зачем мы это вчера начали, и кто нас заставил продолжать?»
На пристани уже дымил какой-то буксирчик, будто вынырнувший из позапрошлого века — с парой гребных колёс по бокам, с узкой высокой трубой, которая коптила чёрным дымом так, будто пыталась выкурить из неба злых духов. На мостике стоял капитан в засаленной фуражке и с фарфоровой трубкой в зубах, человек суровый и, по всей видимости, бессмертный. Он что-то негромко сказал, передал Лёхе бумагу с иероглифами.
— Нам не жалко! Всё для Победы! — уверенно заявил Лёха и подписал, как умел.
Подписал красиво — двумя знаками, которые, если верить словарю, означали «весёлая смерть». А если верить фонетике — звучали как «Лёша».
Морозов тем временем страдал по пулемёту. Его душа требовала прикоснуться к рукоятке ШКАСа, словно у музыканта к инструменту. Когда баржа качнулась, он исчез в своей башенке — и не зря.
Над рекой раздался низкий гул. Три самолёта с торчащими шасси и красными кругами на крыльях шли вдоль течения, тяжело гудя и распространяя страх и беспокойство вокруг. Один из них вдруг оторвался от строя, развернулся и пошёл в пикирование — прямо на буксир.
— Ложись! — заорал по-русски Лёха, а потом в отчаянии добавил шёпотом: — Бл**ть… как это по-китайски то?.. Уо дао! Что ли…
Но китайцы не стали ждать перевода. Провожающие, местный староста, мальчишка-полиглот, женская часть китайского общежития — вся толпа одновременно побледнела и мгновенно растворилась в камышах. Так быстро, что если бы кто сказал «фас», в камышах не нашлось бы даже запаха для взятия следа.
А японец, видимо, решил, что поразит цель с одного захода. Но не учёл одного — что русская душа даже с похмелья всё равно умеет поломать и разбить что угодно. Особенно какие то безаказано летающие изделия страны восходящего солнца!
Когда его самолёт выровнялся над рекой, из башенки СБшки, стоящей на барже, хрипло, со всхлипом, но с убийственной решимостью, ударил ШКАС. Очередь была длинной, словно Морозов решил выговорить все обиды со своего рождения.
Японец налетел на струю трассеров, дёрнулся, будто обжёгся, потом задрал нос, завалился набок и с каким-то почти человеческим отчаянием кувыркнулся вниз, в сторону воды.
Через мгновение над Янцзы взметнулся короткий столбик пара, шикарный всплеск, и всё стихло. Только на воде медленно расползалось маслянистое пятно, а из камышей, один за другим, начали материализоваться китайцы — настороженные, как утки после выстрела.