Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 2)

— Берите, товарищи. Это сувениры из Картахены, — сказал он, избегая пафоса. — Республиканцы передавали, мол, пусть советские товарищи о победах пишут.

Командиры переглянулись, заёрзали и замахали руками:

— Да ты что, Алексей, мы ж не за этим… Зачем, не нужно…

Комиссар же, сжав губы, взял ручку первым. Повертел в руках, разглядывая клеймо, затем осторожно заправил и написал несколько строк на обороте какой-то инструкции. Его брови поползли вверх. Он написал длинный лозунг ещё раз. И ещё раз.

— Чёр… Ерунда какая то. — пробормотал он. — А ведь и правда… Как будто с нашего «Прогресса» скопировали, хотя без латунного корпуса и без позолоты, красоты не хватает, конечно.

Командир эсминца, не выдержав, захватил вторую ручку. Вывел какие-то координаты с непривычной аккуратностью, будто составлял важное донесение в штаб флота.

— Ну ты глянь… Как по маслу!

Начальник порта, обычно угрюмый, крякнул и поставил размашистый росчерк на той же многострадальной инструкции по противопожарной безопастности.

— И клякс нет… — удивлённо констатировал он. — Все таки не чета нашим «Прогрессам»… Э… Согласен с определением. Жалкая подделка, в общем!

Комиссар уже строчил что-то в блокнот, забыв про бдительность. Лёха, довольный, наблюдал, как три солидных мужчины впали в детский восторг.

— Будто и не тридцать седьмой на дворе. — подумал Лёха.

— Вот, казалось бы, ерунда… — начальник порта покачал головой, улыбаясь, пряча ручку во внутренний карман.

Комиссар лишь многозначительно подмигнул Лёхе, зажимая драгоценный «трофей» в кулаке, не сомневаясь, что этот маленький подарок от испанских товарищей теперь вне политики. Просто хорошая вещь. Как и всё настоящее.

Начало декабр я 1937 года. Эсминец «Незаможник», порт Батуми, Грузинская ССР.

— Ну прямо традиция нездоровая вырисовывается! — выругался наш герой пытаясь открыть глаза.

Утром на корабле начался форменный шухер. Эсминец, по какому-то странному стечению обстоятельств, которое именовалось Лёха Хренов, оказался на пути визита самого Первого секретаря ЦК ВКП(б) Грузии. Лаврентий Павлович Берия, внезапно решив проинспектировать готовность флота, в чём ранее замечен не был, вылез из сверкающего белого «Паккарда», с хромированными накладками и сиденьями под тканевыми чехлами. Осмотрев гавань тяжёлым взглядом, он не торопясь направился к трапу стоящего у причала корабля, сопровождаемый свитой в штатском и военными деятелями в хрустящих кителях.

Следом за ним с другого грузовика начали сгружать подарки от грузинских трудящихся: деревянные ящики с мандаринами, ароматные связки сушёных фруктов, корзины винограда, а где-то под брезентом, судя по вскользь проскользнувшему «не пролей», было спрятано явно что-то бодрящее.

Командир, несколько шокированный столь неожиданным проявлением гостеприимства и ещё не понимая, как так получилось, что его эсминец стал флагманом визита, открыл рот, чтобы скомандовать построение личному составу, и выдавить что-то уставное и бодрое пыхтящему по трапу на борт пусть и не прямому, но очень важному политическому начальству…

Первый секретарь ЦК ВКП(б) Грузии, пыхтя и не скрывая своего раздражения от жары, крутизны трапа и всеобщего трындеца, неожиданно для всех бодро взлетел по трапу на борт эсминца. Радостно пожал руки командованию эсминца, прошёлся вдоль враз замершего строя краснофлотцев, которые экстренно выстроились за минуту до прибытия партийного лидера братской мандариновой республики и с тех пор дышали по очереди и боялись испортить воздух. Некоторым он энергично пожал руки — как то выборочно, видимо строго в соответствии со внутренним компасом.

Затем, слегка откашлявшись, пламенно толкнул краткую речь. Минут на тридцать. Про единство партии и народа, про боевое братство с Армией, и уж особенно — с Флотом. Сделал акцент на готовность грузинского народа и советского флота к отражению любой буржуинской агрессии, упомянул трудящиеся массы и героическую молодежь, и, между строк, подчеркнул необходимость бдительности и дисциплины и под конец рассказал про любовь… к Родине.

После этого товарищ Берия прошёлся по палубе не самого свежего эсминца — типа «Новик», достроенного аж в 1923 году из почти готового корпуса от 1917 года. Уединившись в рубке с командованием, он принял поданный вестовым чай, отпил, посмотрел поверх очков и негромко спросил:

— А где же наш герой, военно-морской лётчик из Испании? Что то я его не вижу.

Командир замер. Комиссар нервно дёрнул шеей во внезапно ставшим тесным воротничке. А лишь старпом корабля, вечный старший лейтенант, не задумываясь ляпнул:

— На нижней палубе, в изоляторе для больных под караулом сидит. Надёжно изолирован от общества до новых распоряжений.

— Что же вы его под арестом держите? Такого героя.

Он постучал ложечкой по стакану.

— Давайте его сюда. На праздник нашей пролетарской жизни. Под мою ответственность…

Минут через десять Лёха, выслушав с серьёзным лицом лекцию о недопустимости халатного обращения с наградным оружием, подчёркнуто кивнул в нужных местах, заверил, что никаких недоразумений с пришедшими на зов краснофлотского караула чекистами не было и не могло быть, и получив от старпома и предъявив на всеобщее обозрение «Браунинг Ворошилова» — с латунной табличкой, смазанный, в уставной кобуре, — был великодушным кивком первого секретаря освобождён от всех разбирательств и дисциплинарных перспектив.

— Я вот тут слышал, вы исключительно хорошо в преферанс считать умеете, товарищ лётчик. Не продемонстрируете ли ваше мастерство? — с хитрым прищуром улыбнулся Берия, поглядывая на капитана эсминца и начальника порта, словно заранее догадываясь, чем дело кончится.

Спустя три часа карты были убраны, чашки опустели, пепельницы переполнились окурками, и итог был наконец то подведён: Лёха оказался в плюсе на двадцать шесть, Берия — плюсе двадцать четыре. Командир эсминца и начальник порта, суммарно, — на столько же в минусе.

— Подумайте на досуге о продолжении службы в нашей структуре, — негромко сказал Берия, пожимая Лёхе руку на прощание.

— Спасибо огромное за доверие, товарищ первый секретарь! Неприменно изучу авиационные части морской пограничной службы НКВД! — громко отрапортовал Лёха и пожал протянутую ему руку, с чувством, а про себя добавил: свят-свят-свят…

Через день, после перехода почти через всё Чёрное море, эсминец, словно ленивый зверь, вполз в родную гавань Севастополя. Южная бухта, затянутый сизым морским дымом, встречала корабль тишиной и солоноватым ветром. Ни оркестра, ни встречающих с флагами, только портовые кранцы и ржавые цепи. Чайки привычно орали над угольным складом, и где-то вдалеке стучал молот — мирная и трудовая музыка флота. Эсминец, отработав машиной на задний ход, мягко приткнулся кормой к причалу. Команда без лишнего шума начала швартовку.

Как ни странно к вечеру же Лёха сидел один в купе скорого поезда Севастополь — Москва. Поезд начал неспешно набирать ход, заскрипели сцепки, поползли фонари перрона. В окне вагона медленно проплыл перон станции, полосатые будки, столбы и дежурные в шинелях. Мир за стеклом растворялся в дымке.

Лёха зевнул, с наслаждением потянулся и подумал, прикрыв глаза:

— Ну что, Хренов… пока жив. А в Москве — кто знает… может, снова завертится.

Он улыбнулся краешком губ, стряхнул пепел в подстаканник, поставил локоть на подоконник и, не замечая, как поезд увозит его в ночь, всё ещё вслушивался — то ли в мерный перестук колёс, то ли в собственные мысли. За окном редкие огни станций и чёрные силуэты деревень тянулись мимо, будто и не менялись с самого начала пути.

Дверь его шикарного двухместного купе, за которое пришлось доплатить в кассе, мягко откатилась в сторону, и в проёме показалось очень симпатичное женское лицо под шляпкой с вуалью. Низкий, чуть хрипловатый грудной голос сказал:

— Ну надо же! Как я вовремя успела!

Мадам решительно протиснулась внутрь. Купе было узкое, но уютное: два широких дивана напротив друг друга, обитые тёмно-бордовым плюшем, столик у окна с кружевной салфеткой и парой стаканов в металлических подстаканниках, в углу — латунные крючки для одежды, а на стенах — панели из светлого лакированного дерева. С одной стороны — полка с сеткой для багажа, с другой — тяжёлые зелёные шторы, слегка колышущиеся от движения.

Поезд вдруг дёрнулся, и гостью, потерявшую равновесие, буквально швырнуло на Лёху. Он успел лишь чуть откинуться, но мадам уже рухнула на него, впечатав в диван всем своим мягким, тёплым и весьма объёмным очарованием. Лёха из‑под вуали увидел совсем близко — слишком близко — шальные, смеющиеся глаза и рот с яркой, как спелая вишня, помадой.

— Какой симпатичный мальчик! — выдохнула незнакомка, обдавая его дыханием с лёгким ароматом дорогого табака и сладкого ликёра.

Глава 2

Двенадцать подвигов капитана Хренова

Декабрь 1937 года. Поезд Севастополь — Москва.

Мадам оказалась Еленой Станиславовной, обладательницей многообещающей фигуры, ещё более многообещающего лица, интересных глаз, никак не менее четвёртого размера и совсем уж интригующего характера. Не говоря уже о шикарных волосах, собранных в затейливую композицию на затылке.

Надо сказать, что Лёха уже успел свыкнуться с фигурами современниц — то есть женщин из этого времени. Поначалу они казались ему несколько приземистыми, тяжеловесными, что ли… Может, сказывалась разница в питании, а может, за девяносто лет генотип россиянок в будущем и правда заметно улучшился. Но, обтесавшись и привыкнув к здешним реалиям, он с лёгким изумлением обнаружил, что нынешние дамы ему, в общем-то, очень даже нравятся. В определённых ракурсах. И позициях.