Алексей Хренов – Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки (страница 4)

Дождавшись глухого «Войдите», он затащил Лёху в небольшой кабинет и, чуть повернувшись боком, представил:

— Аркадий Фёдорович, разрешите представить вам моего друга по командировке — Алексей Максимович… — тут Старинов сделал театральную паузу — ХРЕНОВ! Уже капитан, как я посмотрю.

Потом, с особым смаком, повернулся к Лёхе и, хитро улыбаясь, произнёс:

— Алексей, это мой начальник, Аркадий Фёдорович… тоже ХРЕНОВ. Полковник.

В наступившей тишине два Хреновых — один в чёрной флотской шинели с пропеллером и якорем на петлицах, другой в аккуратном кителе с петлицами чёрного цвета и двумя скрещенными топорами — с лёгким охреневанием уставились друг на друга.

Декабрь 1937 года. Кремль, город Москва.

Разговор, начавшийся с падения в здании на Хамовнической набережной, продолжился на морозном ветру Москвы-реки конца декабря. На набережной ветер с реки врезался в лицо ледяными иглами. После испанской жары Лёха зябко передёрнул плечами, поправил ворот шинели, а Илья, не сбавляя шага, только глубже натянул шапку, словно это могло спасти от декабрьского мороза, и двинулся к спуску к реке.

Москва-река под ними была закована в лёд, белёсый и матовый, с тропинкой, протоптанной смельчаками, для которых мост — лишний крюк.

— Ты ж без жилья тут? В гостинице? — спросил Илья, шагая уверенно, как по асфальту. — Пойдём тогда ко мне, я на той стороне живу. По дороге и поговорим, чтобы Аню не нервировать.

Они сошли с набережной на лёд. Под сапогами хрустел наст, сквозь снег местами поблёскивала голубоватая корка. Где-то под ними, в глубине, глухо постанывала под давлением течения речная броня, но Илья шёл так спокойно, будто всю жизнь по льду маршировал.

На другом берегу Нескучный сад выглядел тёмным, почти чёрным силуэтом; редкие фонари выхватывали из мрака искривлённые ветви и сугробы. Они вошли под старые липы и каштаны, снег приглушил звуки города, оставив лишь скрип их сапог и редкие хлопья, что срывались с веток.

— Вот так и живём, — тихо сказал Илья, когда город остался за спиной. — Одни исчезают, другие делают вид, что ничего не происходит…

Лёха молчал, давая другу выговориться. В такой тишине и холоде слова звучали тяжелее, чем в любом кабинете.

Разговор с привычных «где был, что делал» быстро свернул в сторону, и у Ильи в голосе появился тот хрипловатый надлом, которого Лёха раньше за ним не замечал.

— Ты знаешь, Лёша, ты мне как брат, после всего в Испании, поэтому говорю, что думаю, — Илья говорил тихо, глядя куда-то вперёд. — Многих моих начальников, коллег… да что там — друзей, арестовали. Просто исчезли, телефоны не отвечают. Но как? Как так вышло, что люди, которым революция дала всё — хлеб, власть, смысл жизни — вдруг оказались «врагами народа»?

— Многих? — уточнил Лёха.

— Да, многих. А кто остался — боятся даже близко подходить. — Илья замялся. — В оппозиции не состояли, никуда не ездили… Стали замкнутыми, раздражительными.

— А что говорят?

— Говорят… — Старинов пожал плечами. — Следствие разберётся. Я после допроса в НКВД был второй раз у Ворошилова. Чекисты допытывались, зачем закладывали тайные партизанские базы в тридцати километрах от границы. А их закладывали по личному распоряжению Ворошилова! Он при мне звонил Ежову, оправдывался, в конце попросил меня не трогать, сами, мол, примем меры. Ещё говорят, что Сталин сам занимается кадрами.

Последнюю фразу он произнёс с уверенностью человека, для которого это звучит как «сам Господь распределяет судьбы».

Лёха смотрел на Илью с жалостью. Ему-то было проще. Он знал. Точнее, он знал результат. Знал, чем это всё кончится. Но даже в его будущем — при всём изобилии архивов, книг и документов — не было единой версии, объясняющей всё. Были десятки, сотни предположений. Историки, учёные и политики приводили разные объяснения, но не приходили к единому выводу.

— Илья, — тихо сказал Хренов, — я тебе про причины всей этой вакханалии сказать ничего не могу. Я не товарищ Сталин.

— Думаю, что и в тридцать восьмом это ещё отольётся армии и флоту по полной. К тридцать девятому немного утихнет. Сейчас многих молодых командиров поднимут сразу через одно, через два звания… поставят на дивизии и корпуса… и многие не справятся.

— И опять начнут искать виноватых? — мрачно уточнил Илья.

Лёха просто пожал плечами, мол, сам понимаешь.

Они продолжили молча идти, снег монотонно скрипел под ногами. Взгляд Старинова блуждал где-то в стороне, как будто он пытался в уме сложить разломанный пазл.

— Я не понимаю, — сказал он наконец, — мои знакомые, мои товарищи… они не могли стать предателями.

Илья… он искренне верил в гений товарища Сталина. И верил, что его знакомые и друзья не могли быть предателями. И при этом не мог совместить несовместимое — как при всей своей верности они всё равно оказывались в подвалах НКВД.

Старинов помолчал, потом коротко кивнул, но в этом кивке Лёха увидел не согласие, а упрямое нежелание принимать действительность.

— Пошли! Аня ждёт! — впервые улыбнулся Илья.

— Пошли! Будущий дедушка советского спецназа! — согласился Лёха.

Декабрь 1937 года. Кремль, город Москва.

Меньше всего из всей московской суматохи на Лёху произвела впечатление сама процедура вручения орденов и торжественной грамоты Героя. Сидя в душном зале Верховного Совета, он успел прекрасно вздремнуть во время официальной церемонии. Престарелый всесоюзный дедушка, товарищ Калинин, нацепив очки и представленный собранию как председатель Президиума Верховного Совета, с выражением вселенской важности долго и нудно зачитывал что-то по бумажке, иногда сбиваясь на фамилиях.

Лёха, спасаясь от сна, занялся любимым развлечением — начал считать, сколько раз дедушка похвалит солнцеликого товарища Сталина. На тринадцатом упоминании он отвлёкся на шикарный молодой зад, плотно обтянутый форменной юбкой, сидящей по диагонали от него. Видимо, неудобный стул или ещё какие-то причины заставляли обладательницу крепкого тыла время от времени ёрзать, и в один момент, кажется, мелькнул край пояса от чулок. Или не мелькнул — уже неважно. Мозг молодого и пока одинокого мужского организма решил, что мелькнул, и именно для него, и тут же начал рисовать несанкционированные фантазии, без малейшего уважения к «мировому коммунизму».

Когда, наконец, дело дошло до награждения, выстроенных в ряд героев — начищенных, отглаженных и боящихся громко вздохнуть — вызывали по одному, вручали коробочки с орденами и свитки грамот. Потом долго и нудно трясли руки, щурясь на вспышки фотоаппаратов. Всё это походило скорее на скучную школьную линейку, чем на чествование героев.

Единственное, что хоть как-то спасло этот пафосный спектакль, — прекрасный фуршет, хотя, по мнению Лёхи, гастрономически он прилично проигрывал батумскому. Лёха, помня свой грузинский вояж, держался скромно — то есть отточенными движениями молниеносно отправлял в рот наиболее интересные продуктовые экспонаты, в основном выбирая изделия с чёрной икрой. Закуски шустро пикировали прямо в его рот с точностью хорошего штурмовика, бокал в руке был уверенно зажат, а взгляд периодически сканировал перспективу — то ли приступить к уничтожению содержимого соседнего стола, то ли глянуть, кто это там у десертов такая красивая в тёмно-синем платье.

Скучнейшее мероприятие всё-таки имело свой смысл — он как следует наелся.

И уже на выходе его отловил сухощавый полковник в тщательно отутюженном кителе с малиновыми петлицами стрелковых войск и поблескивающим орденом Ленина на груди. Его взгляд на секунду по очереди задержался на всех трёх орденах Лёхи, затем скользнул по лицам окружающих, будто проверяя, не обратил ли кто внимания на эту беседу.

— Товарищ капитан, можно вас на минуту. Хренов, Алексей Максимович, правильно понимаю? — голос у него был ровный, без эмоций. — Командование просит вас задержаться ненадолго.

Он чуть кивнул в сторону бокового коридора. Его сапоги, начищенные до зеркального блеска, мягко проскрипели по паркету, когда он сделал шаг в сторону, пропуская Лёху вперёд…

Глава 3

Такой вот шоу-бизнес!

31 декабря 1937 года. Центральный Дом Красной Армии, город Москва.

Надев отутюженную сверкающую парадную форму капитана морской авиации со всеми своими тремя орденами, наш орёл кружил в танце совершенно счастливую Наденьку в холле Центрального Дома Красной Армии и не мог оторваться от её заливистого смеха, от улыбки, открывающей жемчужные зубки, от рыжих кудрей, разлетавшихся при каждом повороте, и от блестящих в свете софитов глаз, в которых сияло то ли веселье, то ли лукавство. Платье её — светло-голубое, с белым воротничком — взлетало в такт шагам, а сама она была как искра, как персик, как трофей, выданный лично ему за доблесть.

Надо признать, что в перерыве между танцами он уже заманил трофей в комнатку за сценой — вроде бы чтобы что-то показать. И, пользуясь полной темнотой и хохотом в зале за дверью, ловко усадил её на старое пианино и успел воспользоваться наивностью девушки. Аж два раза. Хотя не совсем понятно, кто там кем воспользовался… Наденька с лёгкостью и энтузиазмом приняла участие в самом что ни на есть развлекательном действии — скорее даже наоборот, возглавила творящееся безобразие, будто очень давно ждала этого. Только шепнула перед самым первым поцелуем: