Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 34)

Самолёт был французский до кончиков заклёпок и при этом странно знакомый.

Лёха обошёл машину ещё раз и вдруг понял, почему. Двигатель Hispano-Suiza — почти родня его старому М-100 на СБшке, кабина сильно сдвинута назад, отчего самолёт выглядел хищно и настороженно. Лёхе он сильно напоминал Миг-3, виденный в прошлой жизни. Но главное, что восхитило Лёху — пушка. Настоящая двадцатимиллиметровая Hispano-Suiza, аккуратно спрятанная в развале мотора, безумной длинны, из-за которой и сдвинули кабину назад. Не оружие, а хороший аргумент в каруселях с «мессерами».

Жюль де ля Пук, получивший новые истребители по праву и по званию, ходил рядом с выражением человека, которому только что подтвердили родословную до Карла Великого. Лёха дождался момента, подошёл и очень вежливо напомнил про одно старое пари, проигранное при совершенно неподходящих для аристократии обстоятельствах.

Жюль вздохнул так, как вздыхают люди, понимающие, что честь — вещь тяжёлая, но носить её всё равно придётся. Через полчаса Лёха уже сидел в кабине новенького самолёта, аккуратно застёгивал ремни и улыбался так, будто судьба снова ненадолго решила сыграть на его стороне.

Девуатин взлетел легко, без надрыва, пошёл в пилотаж охотно, почти с удовольствием, а когда дошло до стрельбы по конусу, пушка сказала своё веское слово, рявкнув коротко и убедительно.

— Кабина у него назад уехала прилично, — говорил Лёха, прислонившись к фюзеляжу и глядя, как остальные разглядывают машину. — Сначала вообще ощущение, что тебя посадили не туда. Капот длинный, винт где-то далеко впереди, будто между тобой и мотором ещё полсамолёта.

Он хмыкнул.

— Но в виражах он не клюёт носом и не валится, а крутится ровно, цельно, как будто ты сидишь почти в центре всей этой конструкции. Смотреть особо не надо — всё чувствуется задницей. Крен, скольжение — без сюрпризов.

Лёха помолчал и добавил уже серьёзнее:

— Петли выходят чистые, если не дёргать ручку. Но, если ручку резко дёрнуть, а не тянуть, — объяснял Лёха, показывая рукой, — у тебя угол атаки скачком лезет вверх. Скорость при этом падает резко и петлю начинает ломать. Получается овальная гадость с заломом сверху и перегрузку ловишь резко. А вот посадка — отдельная песня. Полосу закрывает, приходится вести по краям.

Лёха слез с крыла, похлопал самолёт по борту и сказал, ни к кому особо не обращаясь:

— Хорошая машина. Конечно, французская… но стреляет хорошо.

Жюль Пук-Пук важно кивнул.

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.

План «Гельб» лежал на его столе давно. Аккуратный, вылизанный, готовый к употреблению. Войска выходили на рубежи, штабы шевелились, карты затирались до дыр. Всё было готово. Кроме одного человека.

Он всё не мог решиться.

Поезд стоял где-то между Руром и западом Германии. За окнами тянулся аккуратный пейзаж, не подозревавший, что ему осталось жить в прежнем виде считанные дни.

Гитлер колебался.

Оперативное совещание — обычная текучка — шло в узком вагоне, переделанном под штаб.

Здесь были те, кто должен был быть. Кейтель представлял верховное командование и следил, чтобы решения фюрера немедленно облекались в приказы. Йодль вёл оперативную часть — докладывал обстановку, цифры, факты и варианты действий. Гальдер отвечал за сухопутные войска и реальное выполнение плана наступления армией. Рёдер, выдернутый из штаба флота, выглядел бледно и нервно. Флот всё ещё не мог прийти в себя после неудачной норвежской кампании. Геринг отсутствовал, и начальник Генерального штаба Люфтваффе отдувался за всю авиацию.

Доклад по Норвегии закончился тяжёлым молчанием. Потери флота никто не озвучивал вслух второй раз — они и так висели в воздухе.

— Есть ещё один пункт, мой фюрер, — сказал Йодль слишком быстро, будто надеялся, что слова проскочат мимо сами. — Инцидент на Рейне.

— Инцидент? — спросил Гитлер.

— Мерзкая французская провокация. Сначала радио-оскорбления через громкоговоритель наших мирных немецких футболистов. Судя по акценту — явно англичане влезли. Потом стрельба снайпера и нападение на нашего генерала. Затем полномасштабная перестрелка, включая работу крупнокалиберной артиллерии.

— Кто стрелял первым? — поинтересовался фюрер.

— Один выстрел с французской стороны. Не иначе работал снайпер.

— Один выстрел? — голос Гитлера стал выше и резче. — И что? Насмерть?

Докладывавший сглотнул.

— Намеренное попадание в нашего генерала. Они явно могли просто его застрелить, но нет. Намеренно попали ниже пояса. Господин генерал теперь в больнице, но на женщин ему реагировать теперь совсем нечем.

Тишина в комнате стала неловкой. Даже карты, казалось, отвернулись.

— Ниже пояса… — медленно произнёс Гитлер. — То есть это был снайпер.

— Несомненно, мой фюрер. Наш генерал осматривал передний край обороны, вышел на берег Рейна. Его могли убить, но не стали. Лягушатники выбрали другое. Они намеренно отстрелили ему яйца… Очень точно и в высшей степени оскорбительно. И для генерала, и для Германии.

Гитлер резко махнул рукой.

— Неважно. Это детали. Важно, конечно, для генерала и не важно для Германии.

Он нервно прошёлся вдоль стола. Потом обернулся.

— Потери?

— Четверо убитых. Восемнадцать раненых. Мирных немецких воинов, законно охраняющих границу.

— Мирных, — кивнул Гитлер. — Вот именно. Это не мы начали, на нас напали!

Он остановился у карты, ткнул пальцем в Арденны.

— Они провоцируют нас. Думают, что мы будем ждать дальше. Что мы снова отменим. Перенесём. Сошлёмся на погоду.

Он выпрямился.

— Хватит.

Генералы затаили дыхание.

— Это уже не инцидент. Это провокация. Сознательная. С прицелом. С оскорблением. С яйцами генерала, если уж на то пошло.

Кто-то нервно кашлянул. Гитлер резко обернулся и пронзительно уставился на присутствующих, вгоняя их в ступор:

— Немедленно ввести в действие план «Гельб»!

Он сделал паузу и добавил тише, почти с облегчением:

— Пусть знают. Они хотели войны — они её получили.

Когда совещание закончилось, в коридоре один штабной офицер сказал другому, очень тихо:

— Странная война закончилась.

— Да, — ответили ему. — Началась она из-за вшивых поляков и закончилась, как всегда, по какой-то идиотской глупости.

Как бы удивились собравшиеся, узнав про лозунг одного виновного в этом попаданца:

— Слабоумие и отвага!

И большая европейская бойня, как ни неловко это признавать, началась с попадания по самой уязвимой части германского командования.

Слабоумие и отвага, как выяснилось, иногда отлично работают и на стратегическом уровне.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

— Привет, Кокс!

Поль, командир третьего звена эскадрильи «Ла Файет», отловил Лёху в самый подходящий момент — тот как раз занимался делом первостепенной важности, а именно кадрил новенькую официантку. Девушка мастерски ускользала, но при этом не переставала строить ему глазки. Поль окинул её внимательным взглядом, отчего та слегка покраснела, и с безупречным шармом произнёс:

— Мадемуазель, я вынужден похитить у вас этого бессовестного австралийца. Если не он, то защищать несчастную Францию будет просто некому. Но я рассчитываю на вас — не бросьте Францию на растерзание! Как закончите смену, приходите к нашему домику. Обещаю, ближайшей ночью этот франт будет совершенно свободен и полностью в вашем распоряжении.

Официантка улыбнулась так, что у Лёхи на секунду пропал дар речи.

— Кокс, — продолжил Поль, уводя его в сторону, — хватит раздевать задницу новенькой. Ей сейчас никак: видишь вон, их старшая мегера какие пламенные взгляды кидает на неё. Спокойно тра***ешь её после смены.

— Думаешь, придёт?

— Кокс! — Поль буквально взвыл, закатывая глаза. — Скажи, у тебя хоть раз было иначе?

— В целом — никогда… но…

— Никаких «но», она же тебе ясно сказала, что любит смотреть на звёзды, значит, придёт. Давай к делу. Что скажешь про «пятьсот двадцатые»? Девуатины. Есть смысл рвать задницу и переходить с наших «Кертиссов»?