Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 32)

Он шустро покатился прочь. Пока ещё неуверенно, но с твёрдым намерением.

Подпрыгнул на кочке, качнулся опасно, с намёком. Механик, до этого бывший частью самолёта, вдруг стал частью пейзажа — слетел с крыла, перекувыркнулся и чудом ушёл от хвостового костыля, который явно не собирался его щадить.

Лёха стоял, смотрел и думал:

— Прямо наш По-2! Очень похож!

Это было то самое чувство из дурного сна, когда ты бежишь, а ноги вязнут, и ты знаешь — сейчас будет плохо, и сделать ничего нельзя. Такого с ним не случается. С ним не бывает позорных, нелепых, публичных катастроф. Не должно быть. Не здесь. Не сейчас.

Avro шустро разгонялся. Бежал он, правда, криво, всё больше уводя влево, словно вспоминал что-то неприятное. Техники и пилоты разлетались в стороны, как кегли, почуявшие шар.

И тут самолёт снова подпрыгнул на кочке, оторвался от земли.

Кто-то пальнул красной сигнальной ракетой — вспышка вышла красивая и совершенно бесполезная. Пожарная машина с колоколом рванулась наперерез, но в последний момент струсила и ушла в сторону.

— Трусливая мразь! — заорал командир учебной части, проводивший инструктаж, правда, не особенно рассчитывая, что его кто-то услышит.

Самолёт вышел на ровные сто километров в час и стал всё круче заваливаться вправо. И всё ещё оставалась надежда — слабая, почти стыдная, — что он передумает удирать и приземлится. Или замкнётся в круг, если будет кружить, пока не выдохнется или пока кто-нибудь не залезет в кабину…

Надежда прожила недолго.

Неуправляемый дрон повернул. Низко и злобно. Пожарная машина неслась следом, как собака за велосипедом. И дальше всё произошло без пафоса, быстро и окончательно.

Самолётик задел за забор аэродрома правой стойкой, она тут же сложилась под нагрузкой, законцовка крыла едва не чесала траву.

Он врезался в торец стоящего через дорогу курятника с приданной аэродрому фермы. Удар был прямой, тяжёлый, без колебаний. Курятник оказался стойким деревянным солдатиком: его не смяло, зато беглец снёс ворота и влетел внутрь, словно гигантская мясорубка. Несколько секунд из курятника доносились жуткие звуки, и вот мотор заглох, что-то внутри хлопнуло — коротко и глухо, как лопнувший воздушный шарик.

Аэродромный народ споро рванул.

— Эх, — подумал Лёха, — такой рилс пропадает!

Обошлось в итоге без жертв среди персонала фермы, но курятина разной степени сохранности и целостности надолго обосновалась в рационе столовой учебной части.

Конец апреля 1940 года. Окрестности Меца, регион Лотарингия, Франция.

Вернувшись в свою родную эскадрилью в конце апреля 1940 года, Лёха неожиданно для себя загрустил. Война шла строго по расписанию, как поезд второго класса без буфета. Патрули вдоль линии Мажино, редкие полёты на перехват ещё более редких разведчиков, карты по вечерам, повышенный интерес официанток к одному конкретному лётчику и ночное злоупотребление алкоголизмом.

Всё было чинно, безопасно и до зевоты надёжно.

— У меня есть идея, — сказал Лёха однажды днём и понял, что если сейчас её не озвучит, то начнёт стрелять по облакам. Он без церемоний порылся в бумагах на столе у Поля, нашёл письмо и торжествующе поднял его вверх. — Приглашение с местных виноградников. Экскурсия, обед у хозяина, дегустация в погребах. Давай позовём всех свободных из эскадрильи.

— Они будут в восторге, эти свиньи, — философски кивнул Поль.

— Зная их, — добавил Лёха, — два дня после этого по земле ползать будут. Есть что-нибудь ещё в программе?

Экскурсия на виноградники прошла блестяще. И опять не без участия нашего героя.

Посредине дегустации возник спор, естественно, о вине.

Жюль де ля Пук, командир первого звена, аристократ и потомственный знаток всего изысканного и негласный конкурент Поля, наблюдал за процессом с тем спокойным превосходством, которое появляется у людей, уверенных, что вкус у них наследственный.

— Вино, — сказал он, не глядя на бокалы, — это не напиток. Это воспитание.

Начался спор. Не громкий, но принципиальный. Хозяин предлагал сравнивать, Поль подшучивал, остальные молчали, потому что уже вовсю дегустировали из больших бокалов. Жюль уверял, что различит год, регион и, возможно, склон и настроение винодела с первого глотка.

Для объективности результата дегустацию решили проводить с завязанными глазами, чтобы, как выразился хозяин, вино говорило само за себя.

Хозяин винодельни, человек с лицом, которому доверяешь только после того, как он что-нибудь нальёт, выставил на стол четыре бокала. Он сделал это медленно, с расстановкой, будто раскладывал карты перед партией, исход которой уже известен, но приличия требуют видимости интриги. Жюлю завязали глаза, и он обещал определить, где какое вино.

Лёха, воспользовавшись суетой, молча смешал остатки двух простеньких вин, зачерпнув из чанов, добавил пару аккуратных буль-бульков дешёвого коньяка с полки, слегка взболтал, как будто раскрывал аромат, и, выдержав паузу, достойную хорошей посадки, выставил пятым в ряд.

— Прошу, месье.

Жюль де ля Пук с завязанными глазами пригубил одно, второе и, наконец-то, дошёл до Лёхиного. Помолчал. Пригубил ещё раз, уже внимательнее.

— Интересно… — сказал он осторожно. — Очень… нетривиально. Поздний год. Смелый. Явно Божоле, южный склон, смею предположить.

Лёха кивнул с видом человека, который и сам это знает.

— Такое вино нельзя спутать, — продолжил Жюль, уже увереннее.

Лётчики тихо давили смех, хозяин улыбнулся и задал решающий вопрос.

— Месье де ля Пук, какое из представленных вин вам нравится больше всего?

Жюль, не колеблясь ни секунды, уверенно ткнул пальцем в бокал со смесью имени Лёхи.

— Вот это, бесспорно. Винтажное.

Спор был выигран без единого выстрела.

Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.

В начале мая эскадрилью отправили с официальным визитом в Страсбург. Город встретил их тишиной. Он стоял лицом к германской границе, и в самом начале войны всё его население — почти двести тысяч человек — вывезли подчистую. Пока машины ехали по улицам, лётчики видели лишь редкого жандарма да патруль военной полиции. Ни прохожих, ни торговли, ни даже голубей — словно город выключили из жизни и забыли включить обратно.

Они побывали на армейском опорном пункте на Рейне. В двухстах метрах, на противоположном берегу, впервые за всю кампанию увидели живых немецких солдат. Те без всякого стеснения гоняли футбольный мяч, иногда крича гадости в сторону французского берега.

— Какая идиллия, — заметил Лёха, обращаясь к сопровождавшему их офицеру.

— Да. Полная глупость. Чистый идиотизм, — ответил тот.

— А на той стене что написано? — спросил Кокс, прищурившись.

— La France aux Français, — произнёс сопровождающий.

— Забавно, — сказал Поль. — Особенно учитывая, кто это написал.

— Немцы, — спокойно пояснил француз. — Пытаются сеять недоверие. Намекают, чтобы мы убирались отсюда, они до сих пор считают Эльзас своим, суют нос в наши французские дела.

— И как вы им отвечаете?

Француз молча указал на стену на своём берегу. Там крупными буквами было выведено: La Pologne aux Polonais!

— Я думал, что это название танца, — сказал Поль.

— Почти, — отозвался Лёха. — Франция французам, Польша — полонезу.

Дальше сопровождающий рассказал, что месяц назад немцы вывесили напротив огромный транспарант с надписью: Мы не начнём, если вы не начнёте.

— И что вы на это? — поинтересовался Поль.

Француз усмехнулся и кивнул в сторону чёрного фургона с громадным рупором на крыше.

— Нам прислали службу информации Генерального штаба. Теперь они уже который день орут через реку, объясняя немцам, что Эльзас и Лотарингия — это исконные французские земли и как Гитлер собирается уничтожить Францию.

— О, как интересно, завлекательно даже, — произнёс один попаданец и, пока товарищи смотрели немецкий футбол, исчез.

И тут фургон ожил. Он сначала зарычал, потом как-то неуверенно хрюкнул, после чего выразительно пыхнул сизым дымком из выхлопной трубы, словно собираясь с мыслями. А затем над Рейном раздался грохочущий голос — такой, будто рассерженный бог ради хохмы выучил немецкий по самоучителю.

— С вам, тупым идиот, говорить австралийский передач из Би-би-си на немецкий язык. Специальный передач для футбол вместо война!

Пауза была выдержана идеально.

— Слушать сюда внимательно, толсты немецки колбаски!

Мяч на том берегу замер.

Мы не будем утомлять читателя, дословно передавая колорит немецкого акцента нашего попаданца.