Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 2)

— Русский, сюда подходи, — негромко произнёс капитан.

Лёха встал у стола, чувствуя себя не человеком, а каким-то дополнением к судовому оборудованию. Старпом молча открыл узкий металлический ящик, достал паспорт и положил его на стол, но так, что Лёха видел только обложку — не больше.

— Смотри внимательно и запоминай, — предупредил капитан. — Завтра подходим к Гонконгу, думаю, будут проверять. И бритиши и макаки.

Тёмно-синяя обложка была потёрта по углам, будто её долго носило по чужим карманам. Внутри — довольно мутная фотография. Человек на ней был не слишком похож на него, но достаточно, чтобы это просто списать на случайность. Тот же разрез глаз, та же линия скул, даже упрямая складка у рта такая же.

Alex Cox.

British Passport.

Внизу сухой строкой:

Commonwealth of Australia.

— Похож, с этого момента ты Алекс Кокс, — произнёс капитан, не глядя на Лёху. — В драке не перепутают. А в порту тебе шесть месяцев делать нечего.

Старпом тут же закрыл паспорт и убрал обратно в ящик. Щёлкнул замок.

Капитан развернул судовую роль. Карандаш пару секунд «думал» над строками, потом уверенно ткнул в одну из последних:

Alex Cox — Oiler.

— С марта прошлого года ты сюда завербовался, — капитан поправил круглые очки и прицелился пальцем в строку. — Теперь ты австралиец. Младший механик. Из Кунунурры.

Лёха аж поперхнулся:

— Откуда? Из какой конуры?

Тут уже стали ржать капитан со старпомом, попутно объясняя, что второй такой отдалённой деревни, даже не деревни, а полудикой станции скотоводов, нет во всей Австралии.

— Смотри, Кокс! Бумага тебя признала.

Старпом убрал судовую роль в планшет и посмотрел на Лёху так, будто проверял крепёж перед штормом.

— Можешь идти, Кокс. И помни, ты обязался отработать шесть месяцев, и тогда твой паспорт будет твоим. Будешь мудрить — просто выкину за борт, и паспорт, и Seaman’s Book, и все остальные документы снова станут свободными, — капитан со старпомом снова развеселились.

Лёха кивнул и вышел из рубки уже с чужой фамилией за спиной и со старым новым именем, которое ещё не успело лечь по фигуре.

— Эй вы, там! Зелёные засранцы! Вы там чего курите! Алекс Кокс из Конуры! Бл***ть, Хренов! Ты только наркотой из собачьей будки ещё не был! Когда-нибудь эти приколы кончатся? — возопил к небесам в полный голос наш герой, оказавшись на палубе.

Каждый заход в порт он смотрел на берег с тоской и буквально разрывался между данным словом отработать шесть месяцев — да, в результате адского торга стороны урезали осетра до шести месяцев — и желанием свалить. Но оказалось, советских представительств было ровно два на всю великую Азию.

В Китае и Токио!

В Шанхае — японцы, смотрели на каждого белого, как Ленин на мировую буржуазию. Гонконг — британцы, его посадят. Манила — американцы, по слухам, тоже, не сомневаясь, сначала делали «твой дом — тюрьма», а потом разбирались. Сингапур — опять британцы, туда нельзя. На Суматре — война всех против всех, там русскому не выжить. Австралия… Там тоже советских не было, но среди «шоколадок» в кочегарке ходили слухи, что там филиал рая на земле. Страусы, кенгуру и рай земной…

— Страусы, кенгуру и рай земной… — Тут Лёха не выдержал и аккуратно подкинул в сиятельную картину австралийского рая пару своих светлых мазков:

— Ага. Самая ядовитая змея в мире, самый злой паук, морские гадюки и синекольчатый осьминог с ядовитыми щупальцами на закуску.

— Иди отсюда, Кокс, не порть людям аппетит, — отмахнулись от него темнокожие дети пальм.

Лёха пожал плечами. Рай, как водится, у каждого в мечтах свой.

А до паспорта — как до Луны. Хотя, конечно, заманчиво… И советских пароходов как назло не попадалось. В конце концов можно было бы и вплавь пуститься.

Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

Если бы любопытный читатель заглянул бы в каюту капитана тем же вечером он был бы удивлен разворачивающейся там сценой.

Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом. Между ними стояла полупустая бутылка и два стакана. Судно тихо дрожало, будто тоже прислушивалось к разговору.

Старпом привалился к переборке, упершись в неё плечом, словно переборка могла его поддержать морально.

— Кэп… а что скажешь про новенького?

Капитан сделал знатный глоток из стакана, поморщился, будто внутри плескался не ром, а уксус.

— Ты со мной сколько уже? Лет шестнадцать?

— Восемнадцать, кэп! Восемнадцать!

— Вот и яо том же! Я тебе всегда говорил, что мне удача ворожит! Так и тут! Удачно он у нас всплыл. Прямо как спасательный круг для утопающих.

Старпом хмыкнул, и кэп продолжил монолог:

— Ты о чём думал, когда утром того Кокса, австралийца, отп***здил?

— О дисциплине, — спокойно ответил старпом. — И о вреде воровства на моём судне. Но этот вшивый австралиец, вообще-то, виском о переборку после твоего удара…

Капитан медленно повернулся к двери, прислушался на несколько мгновений и, понизив голос, произнёс:

— Вот именно. Видишь, как судьба любит порядок. Я его ударил за воровство, переборка добила за глупость. Разделение труда.

Старпом сплюнул.

— Зато мы с тобой теперь в этом дерьме.

— Не преувеличивай, — оскалился капитан. — По самые уши. Или даже по глаза будет. Каким-то удивительным образом вышло так, что мы с тобой теперь замазались в этом дерьме по самые уши. И нам проверка не нужна. Никакая.

Старпом помолчал, потом глухо согласился:

— Если нас начнут трясти, матросы выложат всё. И про оружие, и про ящики, и про весь контрабас, и про те ходки вне реестра.

— Поэтому трясти нас нельзя, — кивнул капитан. — Совсем нельзя.

Он постучал пальцем по столу.

— А теперь к хорошим новостям. Русский живой. Трудолюбивый. Молчит. И главное — у нас теперь есть живая затычка для мёртвой строчки. Честно, не думаю, что мы прямо на полную проверку нарвёмся, но подстраховаться не помешает.

— Думаешь, сойдёт?

— Думаю, у нас другого выхода нет, — пожал плечами капитан. — Месяц пусть походит под Коксом. Привыкнут. Даже бумаги править не нужно.

Он отставил стакан и добавил почти весело:

— Видишь, как всё удачно сложилось. Один вор, одна переборка, одно море — и у нас снова полный комплект экипажа.

Старпом криво усмехнулся.

— Морская арифметика, кэп.

— Самая честная, — кивнул капитан. — В ней всегда кто-то лишний. И всегда кто-то кого-то недосчитался.

Октябрь 1938 года. Палуба около курилки парохода «Блю Баттерфляй», где-то в Юго-Восточной Азии.

Однажды вечером, сменившись с вахты и ещё не успев оттереть руки от мазута, Лёха выбрался на палубу и спрятался под козырьком, намереваясь выкурить сигару прямо под табличкой No Smoking. Ирония была почти явной. Прямо под табличкой заботливо стоял ящик с песком для окурков, а рядом радовал глаз вновь окрашенный пожарный щит — багор, пара треугольных вёдер, длинная металлическая «кошка» с крюком и пустое место там, где по всем морским законам должна была висеть лопата.

Лёха покрутил в пальцах сигару, как человек, которому некуда спешить, и уставился на этот щит. И щит, как это иногда бывает с предметами, которые слишком уж много видели, вдруг потянул за собой целую историю.

Лопата случилась на рейде Манилы. Тогда к ним на борт пожаловала какая-то проверка — маленький лысый сморчок с живыми глазками и походкой хорька. Бегал по судну он шустро, тыкал пальцем куда придётся, тараторил цифры и слова, от которых у старпома и у капитана начинали подозрительно подрагивать веки, и они синхронно хватались за сердце. Видимо, уже прикидывали, в сколько красивых английских бумажек им встанет эта прогулка сморчка по палубам.

И вот дошли они до заветной таблички No Smoking. Сморчок вдруг как будто подобрел, удовлетворённо кивнул. Капитан немедленно достал сигары, раскурили, заговорили за бизнес, за море, за жизнь и за то, что жизнь вообще — вещь дорогая.

Но, как выяснилось, жизнь сморчка оказалась сильно дороже, чем представлялось принимающей стороне.

Видя такое безответственное поведение встречающих к его собственному благосостоянию, сморчок резко снова оживился, ткнул сухим пальцем в пожарный щит и продиктовал, как в протокол, уже без улыбки: