Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 1)
700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция.
Глава 1
По обе стороны горизонта
Цикл третий.
Морской лётчик, капитан Алексей Хренов снова оказался в центре событий — будто судьба решила, что третий заход в небо, море и прочие передряги ему вовсе не помешают. Да она у него и не спрашивала.
Если вы, уважаемый читатель, пропустили первые страницы его приключений, то позвольте дать ссылки, откуда у этой истории растут крылья, хвосты и вечный крен на авантюры:
«Лётчик Лёха. Испанский вояж»
«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»
Там всё началось. А здесь и сейчас — как водится, неожиданно продолжается.
Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.
Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», где-то в Восточно-Китайском море, между Шанхаем и Гонконгом.
Капитан наклонился к Лёхе, пахнув табаком, углём и гнилыми зубами.
— Мы идём в Гонконг — там сдам британцам, и ты там сядешь всерьёз и надолго. Бумаг у тебя нет, история твоя шита гнилыми нитками. «Виктория Джейл», тюрьма местная, уже растянула приветственный транспарант в ожидании. Вонь, крысы, холод, камни, карцер. Там даже бывалые морские волки плачут, воют, обещают, что больше не будут, и просят маму забрать их оттуда.
Лёха посмотрел на него спокойно и вдруг залился весёлым смехом:
— Да вы что, капитан… Это же почти курорт! Четыре стены, крыша над головой, крысы в качестве деликатесов бегают, ещё и кормят! Я в Китае о такой красоте даже и не мечтал!
Капитан опешил на долю секунды, но потом уголок его рта дёрнулся, и он усмехнулся:
— Значит, ты точно военный. Но есть вариант ещё веселее. Попадёмся японцам на досмотр у Гонконга — и придётся сдать тебя макакам. Их кораблей сейчас у порта вьётся, словно мух вокруг сортира. Увидят твою рожу — и спросят вежливо, зачем ты им в Китайском море насолил. Знаешь, они очень вежливо спрашивают. Пока в ж***пу раскалённую кочергу не засунут! — капитан Смит заржал, искренне радуясь такой удачной шутке.
Лёху аж передёрнуло от такого веселья.
И тут с мостика раздался вопль:
— Кэп! Военный корабль на горизонте! Похож на эсминец косоглазых! Сюда валит полным ходом!
Капитан Смит медленно повернулся к Лёхе, улыбнулся во всю щербатую физиономию и прорычал:
— Видишь! Мы с тобой и пёрнуть разом не успели, а горячая кочерга сама уже несётся по твою задницу!
Капитан сделал паузу, шумно пыхнул пару раз сигарой, стараясь направить дым в сторону Лёхи, будто проверял, жив ли он после таких перспектив.
— Есть, конечно, и третий вариант. Нормальный. Человеческий. Ты работаешь у меня год. Всего год. Отрабатываешь сто британских фунтов — и хоть в рай потом. Я тебе даже паспорт дам и в судовую роль впишу. Хороший дам паспорт, настоящий, не это всё местное гавнище. Был у меня один австралиец — да утонул вчера по пьяни… Фото там такое, что любая обезьяна на него будет больше похожа. Даже ты сойдёшь.
Он выпрямился, хлопнув ладонью по столу.
— Я тебя спас — ты мне должен. Теперь твой ход.
Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.
И у Лёхи начался вяло текущий ад. Не тот, где все орут, стреляют и бегут наперегонки со смертью, а другой — липкий, вязкий, бесконечный.
Такой ад, где сутки тянутся, как застрявший в клюзе трос, — ни назад, ни вперёд, только скрежет и бессмысленное усилие, а всё вокруг дрожит от машинной вибрации.
Иногда он даже с какой-то кривой нежностью вспоминал и «Звезду Бомбея», и «Хиросиму», и тот свой аэродром, где хотя бы было понятно, кого убивать и куда бежать. Там война была честной и понятной: стреляешь ты — стреляют в тебя. А здесь — уголь, пар, грохот, гарь и бесконечные потные смены, будто он попал в запасной котёл ада, где чертей заменили кочегары.
Трамп мотался по морям всей Азии, как минный тральщик, идущий зигзагом: Манила — Амой — Сурабая — Замбоанга — Катбалоган — Таклобан — Сандакан — Банжармасин — Кендари — Тернате — Серуй — приличных названий нашему герою не попадалось. Грузил всё подряд: уголь, мешки с рисом, ящики с машинными частями, какое-то подозрительное барахло, которое никто толком не проверял. Судно трясло, дёргало, заливало, и казалось, что сама морская судьба решила поэкспериментировать, сколько выдержит русский человек, если его засунуть в утробу старого парохода.
Сначала Лёха стал обычным «угольным червём» — кочегаром. Лопата, пот, угольная пыль, от которой рот скрипел, будто полон песка. Непонятно, где их набрал капитан, но большинство кочегаров составляли выходцы из Британской Танганьики.
Верховодящий всем здоровенный лысый хер по прозвищу Большой Мамба попытался нагнуть Лёху, заставляя работать больше, шустрить и стать боем на побегушках, и очень удивился, когда ему предложили прогуляться в его мясистую задницу. На его родном суахили.
— Да чего там, простой язык, а эти перцы вообще три десятка слов используют! — пояснил читателям наш герой.
— Ах ты белая сволочь, — Мамба встал во весь свой здоровенный рост.
Лёха, улыбаясь, слитным движением подхватил малую зольную лопатку — не МПЛ, но сойдёт, — и, крутанув её, сместился в сторону от удара чернокожего гиганта и срезал здоровенную серьгу с правого уха Мамбы. Затем лопата просвистела мимо носа хама, не сильно, но больно припечатав его к обладателю.
Мамба замер. Он стал похож на Винни-Пуха, зажимающего свой нос лапой перед гнездом очень злых пчёл. Две кровавые дорожки заструились из-под богатырской лапы.
— Не бережёте вы себя, голожопые дети Африки! — наш герой упёрся наточенным краем в достоинство Мамбы. — С пальмы слезли, а разговаривать с белым господином не научились! Халлоу! Май биг блэк бразер! Вопросы есть?
Мамба истошно замотал головой, явив полное осознание и понимание момента.
Надо отметить, что, будучи готовым к подобному развитию событий, Лёха заранее присмотрел, наточил и почти сутки крутил малую зольную лопатку, привыкая к балансу инструмента.
Позже, выпив с ними, раздев наивных детей природы в карты до набедренных повязок и совместно выкурив свежесп***женную у капитана сигару, Лёха стал лучшим другом кочегаров. Мамба стучал своим трёхлитровым кулаком в грудь и пьяно обещал порвать ж***у каждого, кто криво посмотрит на его друга Льёху!
Лёха учился — быстро, жадно и интуитивно. Через день он уже бодро ориентировался в хитросплетении труб, стрелок, манометров и вентилей. Затем он засел в углу, отрядив «бразеров» покидать уголь самостоятельно, и что-то считал, стучал молотком по трубкам и смотрел на реакцию стрелок манометров, вызывая дружный хохот и, правда, уже осторожное улюлюканье кочегаров из Британской Танганьики. А затем, во время перегрузки в океане, с трудом, но договорился с капитаном, разобрал участок входных питательных трубок, выковырял спёкшуюся грязь и ржавую крошку, прочистил, собрал обратно.
Питательный насос сразу ожил, вода пошла несколько ровнее, давление в котле стало гулять значительно меньше, выровнялось. И топить вдруг стало нужно немного меньше.
Чернокожие кочегары поржали, послали «Льёху» и шарахнули угля по привычке — по-нашему, по-танганикийски, с запасом, как привыкли раньше. Давление рвануло вверх, предохранительный клапан взвыл, спасая котёл от разрыва. В кочегарке на секунду стало тихо.
Спустившийся вниз старпом посмотрел и, вняв Лёхиным объяснениям, затем дал пинка старшему дежурному мамбе и приказал согласовать, как теперь топить, с Лёхой.
Лёха смахнул с лица угольную грязь, посмотрел на шкалу манометра и спокойно сказал, почти буднично:
— Теперь так больше не кидайте. Ему столько уже не надо. Ты! Первый Мамба! — Лёхин палец уткнулся в худого кочегара у правой топки. — В правую. Первый бросок глубже, подальше от дверцы. Потом — две лопаты по краям, только потом пол-лопаты в центр!
— Понял, босс, — буркнул тот, перехватывая лопату.
— Говори мне «да», большой белый Буана!' — улыбнулся Лёха, продолжая воспитательный момент.
— Ты! Второй мамба! — палец сместился левее. — Так же всё, только в левую! Кидаете по очереди. Ритм сами знаете.
Чёрный кочегар кивнул, уже без ухмылки.
— Третий мамба! Ты остаёшься на зольниках.
Лёха повернулся к старшему смены:
— А ты, мамба переросток — на насос и на стрелки.
Старпом молча наблюдал этот цирк несколько секунд, потом коротко бросил:
— Делайте, как он сказал.
Кочегары переглянулись и разошлись по местам.
А Лёху перевели в помощники механиков — тряпка, масло, ключи, вёдра и несусветная грязь. Потом, когда старый пропитый и добродушный механик словил белочку, Лёха встал на ночь в машину как вахтенный. Наутро главный механик, появившись на вахте — красный нос, глаза как два фонаря электрички, голос хриплый от табака и алкоголя, — удивился больше всех:
— Смотри-ка, мы не взлетели к чёртовой бабушке! И этот хрен живой и держится…
Так Лёха стал «младшим мотористом» без бумажек и без прав, но с обязанностями, которые могли убить любого. Он следил за клапанами, переставлял подачу, следил за температурой, лазил под раскалённые трубы. Иногда казалось, что пароход специально пытается его убить — то свист клапана, то стук поршня, то запах, который значит беду.
Октябрь 1938 года. Ходовая рубка парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.
В рубке было светло и тесно. Стёкла слегка дрожали, за ними медленно перекатывалось море, а посередине, как алтарь для морских богов, стоял навигационный стол. Капитан сидел сбоку, старпом — напротив, молчаливый и сосредоточенный, как якорь.