– Ну, такая жизнь людская. Можно и добрые дела от чистого сердца творить направо и налево, а они для кого-то злом обернутся невольно. А можно быть злодеем, убийцей, малых насильничать, но где-то без ведома твоего доброе дело из злодейств твоих вытечет. Это я к тому, что вот даже самому себе веры быть не может. Не знаешь ты, когда и где твоё доброе дело злом обернётся, или наоборот. Либо и так может случиться, что добрый человек, отзывчивый, услужливый, щедрый. Но, внутри него гнильца имеется. И я сейчас не про силу гнилую. Поди, да угадай, сколько благородных сечников, что людей от неживи спасали и героями прослыли, в жизни всяких горестей людям тем и приносили. То, что не рассказано про это и не воспето в песнях балагуров, не значит ещё, что такого небывало. Но, всё ж, как не крути, а Степан по заслугам получил. Хотя, сдаётся мне, однажды смерть его куда более страшным злом обернётся. Странные те братья. Слухов про них не много, но там, где они появляются, потом совсем всё не так становится. А может, как знать, и пронесёт.
– А чего хотят то?
– А кто их знает? Собирают чего-то, ищут. Скупают у людей, вроде как, им не нужное. Но, не простые они.
Старуха, что сидела подле жениха, вдруг вскочила со своего места и что есть мочи завопила. От её вопля Акакий вздрогнул и будто протрезвел ненадолго. Сердце неистово заколотилось в груди и было готово выпрыгнуть. Но, быстро передумав, оно вернулось к обычному ритму, поняв, что старая дура не помирает тут при всём народе, а заводит песню.
Песня была задорная, весёлая, и немного пошловатая. О том, как баба одна, не найдя себе мужика достойного, сотворила такого из простого козла, обратив зверушку в человека. И хоть мужик неказист вышел, да уж тетерил бабу так, что остальные бабы завидовали.
Как только песня была спета, так под самым окном, будто сошедшие с ума в одночасье, истошно завопили сразу три петуха.
– Во голосят, – усмехнулся старик. – Знать и до рассвета недалече. Эх, праздник вскоре закончится. Молодым жизнь начинать обустраивать. А нам, таким старикам как я, и таким немощным как ты, только и остаётся, что наблюдать и завидовать.
– От чего ж сразу завидовать? Можно и порадоваться за них, – заплетающимся языком пробормотал Акакий, подпирая рукой подбородок, стараясь не упасть лицом в миску с какой-то закуской, которую на пьяный глаз уже не получалось различить. Хотя, может просто в тарелке всё перемешалось.
– Ерунда какая? – отмахнулся старик. – Радоваться за других, это такое. Это всё от страха, чтоб о тебе плохо не подумали. Например, что ты завидуешь. А ты, как не верти, завидовать будешь. Поверь мне, старому пню, человек так устроен, что всю свою жизнь завидует. Только вот, вопрос в том, как завидовать нужно.
– А завидовать разве по-разному можно? Я думал, зависть – это просто такое качество в некоторых, плохое.
– И опять ты ерунду наговорил. Никакое это не качество. Зависть, это чувство такое, как любовь, злость, или даже голод. И как все эти чувства, зависть две стороны имеет всегда. А вот ты уже и решай, какую сторону выбрать.
* * *
Тут вот, в трёх днях пути, если ногами топать… хмм… Если твоими ногами, да с твоим брюхом, то дней шесть пути. Не важно. Есть там деревня. Коль помнится мне, на земле барина Вячеслава Ушастого выстроена. Не важно.
В той деревне два друга жили. Ну, друзьями то они себя считали пока были сопливые. Везде и всегда вместе. Как подросли, соперничать начали во всех делах. А как во взрослые портки переоделись, так и вовсе дорожки их разошлись. Каждый своими делами занимался, там уже особо и некогда всякие глупости вытворять.
Иван был статным, добрым парнем. К тому же, единокровным сыном старосты. Очень он мастерски из дерева всякое резал. Хоть скамью, хоть корыто, хоть лодку. И всё ему давалось запросто в мастерстве этом. Люди Ивана любили.
А вот Фёдору с мастерством так не свезло. Вот бывает так, что руки у человека из хезла растут. Говорят так, мол нормально он ничего сделать не умеет. А бывает, что только под собственный хрен заточены. Ну вроде, работу в руки человек никогда не берёт. Так вот, если про мастерство говорить, то у Фёдора они под собственный хрен заточены были, при этом росли из хезла, обе кривые и обе левые. То бишь, ну совсем ничего он не мог руками делать, как бы ему не хотелось.
До того доходило, что будь у него хрен из стекла, так он давно бы его об угол сарая, по нужде сходив, и расколол бы.
И вот, завидовать Фёдор начал Ивану. Тот то, за что не схватись, всё в руках его спорится. А у этого, чего в руки не возьми, одно дерьмо и выходит. И вроде знал Фёдор, что зависть качество не шибко хорошее, что от него в человеке сила гнилая запреть может, а поделать с собой ничего не мог.
И вот, как-то Фёдор услыхал, как мужики Ивана обсуждали, дескать молодец какой, всё сможет, коль захочет. И услыхал, как один из мужиков добавил, что не такой Иван, как все. А особо, не такой он, как рукозадый Фёдор. И вот такая злость Фёдора взяла, такая обида, такая зависть. Захотелось ему за пояс заткнуть Ивана, дескать, чтоб тот носу своего не задирал.
Долго Фёдор думал, долго соображал, людей спрашивал. И вот какой-то старик, что у колодца одним утром сидел и жучков прутиком гонял, натрепал с три короба, дескать, в подмастерья нужно идти Фёдору на белое поле. Вроде как раз в луну, когда луна кругла как блин, собираются там мастера и учеников себе набирают.
Что за поле такое? Фёдор о таком и не слышал. А старик посмеялся над ним, да путь указал. Вот так запросто и бесплатно. Только хихикал шибко язвой. Будто пакость затеял.
Ну, Фёдор и побрёл. Долго искал место то, людей редких расспрашивал. Да мало кто знал. Кто-то и слышал про место такое, да дорогу указать не мог. Спасибо мужику одному, которого Извозчиком кличут, что телегой огромной управляет, в которую малый порося запряжён. Довёз Фёдора аккурат к месту.
* * *
– Стой, стой, стой, – встрепенулся Акакий. – Я знаю этого Извозчика. Он то меня и подвёз к вашему хутору. Всё как есть, как сказал, было. И телега огромная, и порося малый. Только вот, может мне и причудилось, а может приснилось, будто порося тот вовсе не порося, а тварь прожорливая.
– Да? Да нееее… – протянул старик. – Приснилось. Обычный порося малый, Буйкой кличут.
– А коль обычный, как он телегу такую тянет? – настаивал барин.
– Может специальная то телега? Самоходная. Говорят, по Княжескому тракту такие бегают. Огромная, железная и никем не запряжена. А порося этот больше так, чтоб людей глупых смущать. Ты, дальше послушай.
Старик принялся рассказывать, а Акакий, уже изрядно захмелев, прикрыл глаза. Слова старика мягко убаюкивали, но барин не просто засыпал. Он будто видел во сне всё, о чём толковал дед.
* * *
Вот пришёл Фёдор на ту белую поляну. Она и правда белая. А всё от того, что цветами белыми, что на чёрных стебельках, вся заросшая.
День ждал, два, три. На четвёртую ночь спать ложиться не стал, потому как полнолуние настало.
Глядь, а отовсюду народ собирается. То с одного края поляны какой-то парень топает, то с другого девка. Где-то мужик постарше, а с какой-то стороны совсем мальца целая свита провожает. Толпа целая набралась к ночи. Стоят все, ждут чего-то.
И вот, как луна полная вышла из-за деревьев, как светло вокруг стало, так и началось. Начали все прибывшие волноваться, пытаясь себя показать. Кто-то камни тяжёлые подкидывает будто пёрышки, кто-то песни поёт, кто-то из дерева что-то стругает.
– А ты тут с каким мастерством? – услышал Фёдор подле себя вопрос такой голосом девичьим заданный. Обернулся, и чуть в портки себе не напрудил с испугу.
Вначале то думал показалось ему. Да как луна ярче стала, понял, что не показалась. Стоит подле него девка. Да только не девка то вовсе, а кика болотная. Сама зелёная, глаза чёрные как две плошки, когти острые, но титьки малы совсем. Видать молодая.
– Ну? Чего молчишь? – фыркнула кика, и Фёдор чуть шептуна не подпустил с испугу. Да больше пугало то, что речь человеческая из уст её клыкастых звучит.
– Да я, тут, вот, ну… – замялся Фёдор, да взгляд подозрительный на себе поймав, выпалил. – В подмастерья хочу податься. А ты что, кика?
– Кика, – отвечает тварь зелёная. – Ну, может не полностью, но кика. Отец мой кика. А мамка, она человеком была. Но попросила ведьму облик кики ей дать, таковой и осталась.
– Зачем? – удивился Фёдор.
– Вот дурень, – фыркнула тварь. – Любовь у них получилась. А ты с каким мастерством решил в подмастерье податься?
– Да, я и сам точно не знаю. Ничего из меня толкового не выходит, – объяснил Фёдор, а сам смотрит на кику и думает, что вроде и не страшная она. Вроде и не злая. – А ты с каким мастерством?
– Я вот хочу петь научиться. Голос то мне от мамки достался. Моего возраста кики вовсе говорить не умеют по-человечески. А я и говорить, и петь могу. Только вот правильно петь не умею. Не очень красиво выходит. Вот и пришла сюда, услышав, что этим летом попрядуха себе учеников набирать будет.
– Попрядуха, – округлил глаза Фёдор. – Это ж та, что славится обликом ужасным и злобой?
– Ну, ты как человек судишь. Попрядухи и петь умеют красиво, и хозяйки они хорошие, и в любви мастерицы. К тому же, кики им для их варева не пригодны, – кика спокойно отмахнулась когтистой ладонью, показав, что за неё можно даже не переживать. – Ну, а ты кого думаешь в мастера себе найти?
