Алексей Гришин – Мы там были (страница 4)

У меня не возникало ни сомнения, ни надежды, что преследователи потеряют наш след. Да, они не видели нас и не могли прицельно стрелять, но все время знали, где мы находимся. Вокруг нашей группы то сжималось, то распускалось кольцо туземцев, обменивающихся резкими криками.

Наконец, мы наткнулись на более-менее прочное и большое каменное здание. Это был магазин, безлюдный и разграбленный, но мы не за покупками пришли. Фасад здания, конечно, выходил на улицу, и с той стороны разбитая витрина не обеспечивала никакой защиты, но внутри была кирпичная перегородка, отделяющая торговый зал от складских и служебных помещений – за ней мы и расположились. Одна дверь, через которую мы проникли в магазин, выходила на задний двор, заставленный мусорными контейнерами и пустыми деревянными ящиками. Эта прочная железная дверь запиралась изнутри на засов, но до поры до времени мы оставили ее открытой. Другая дверь, обычная, филенчатая, вела в торговый зал, где между опрокинутых полок пол был усеян остатками разбросанных и раздавленных товаров.

Тут женщины дали волю слезам. А я заметил, что нас стало еще на одного меньше – пропал патлатый переводчик. Когда и где его подстрелили я не мог вспомнить. Ну и черт с ним, он мне с самого начала не понравился. Да и какой он, к черту, переводчик? Впрочем, на агента ЦРУ или дипломата он походил еще меньше.

Минус четыре.

– Все целы? – спросил Прилепко.

Обошлось без серьезных ранений, не считая царапин, вроде как у меня, ссадин и ушибов. Женщины и профессор Лебедев в изнеможении опустились на скамью вдоль стены. Старик все никак не мог отдышаться после пробежки и держался за сердце. Демьянов занял позицию у выхода на задний двор, Абрамцев у двери, выходящей в зал. Оттуда, через разбитую витрину и дверной проем главного входа, виднелась и простреливалась небольшая парковка перед входом в магазин. К черному же входу можно было прокрасться лишь поодиночке или вереницей, как пробирались мы. Это место годилось для обороны.

– Что теперь? – спросил полковник Еремеев.

– А что теперь? Ждем…

Вы спросите – почему мы не вызвали помощь по рации? Была у нас рация в одной из машин, но закрепленная на приборной панели. Слишком громоздкая, чтобы таскать с собой. Последний сеанс связи состоялся после того, как мы взяли пассажиров и направились вон из города. Но как только «газики» оказались в руках бунтарей, связь с нашими войсками, удерживающими аэродром, была потеряна. Рано или поздно нас хватятся, может, даже начнут искать, но рассчитывать на скорый приход помощи не приходилось. К тому же, солнце уже клонилось к закату, а в темноте в город не сунется и взвод спецназа.

Через считанные минуты вокруг нашей крепости послышались голоса, замелькали черноволосые головы туземцев и красные повязки боевиков. После одной глупой попытки ворваться внутрь, в которой они потеряли троих или четверых, боевики отступили и больше под пули не совались. Торопиться им было некуда. А спустя час с нами соизволили вступить в переговоры…

Вы, должно быть, уже утомились слушать мою многословную болтовню со всеми подробностями и деталями той военной операции в Вальверде, и все гадаете – когда же начнется нечто загадочное или странное, из-за чего я был вынужден хранить молчание целых полвека. Потерпите, осталось немного. И будьте снисходительны к старому вояке, если я не вспомню, как сражались и погибали мои друзья, то никто не вспомнит.

– Орут что-то, кажись по-английски, – сообщил наблюдавший за улицей Сашка Абрамцев.

– Он все время орут, – заметил охранник из дипмиссии. Как его звали память не сохранила, да и не уверен я, что он представлялся, – Как на птичьем базаре.

– На этот раз явно чего-то хотят от нас. Гомон стих, а кто-то один орет. Кто у нас по-английски лучше шпрехает?

Подозреваю, что Еремеев отлично знал английский, но предпочел это скрыть. Не на местном же наречии он общался с туземцами в бытность военным советником. А если знал местный язык – тогда и английский ни к чему, мог и так с ними поговорить. Но полковник промолчал, кэгэбэшник тоже промолчал, а из оставшихся бойцов кое-какими знаниями мог похвастать только я.

В криках, доносящихся с той стороны улицы, мне и правда удалось разобрать некий намек на желание обсудить сложившуюся ситуацию. Выходить из-под защиты каменных стен ужасно не хотелось, особенно учитывая, как и чем кончилась предыдущая попытка договориться. Но я рассудил, что имеет смысл цепляться за любую соломинку, что даст хоть мизерный шанс на выживание нам и нашим подопечным. Кроме того, это была возможность оценить обстановку и силы противника, ну и просто передышка.

Отложив автомат, я медленно прошел через помещение разгромленного магазина, время от времени выкрикивая по-английски:

– Не стреляйте! Я выхожу без оружия!

У входа в магазин валялись тела, растеклись лужицы крови. На них, как обычно в жару, моментально слетелись мухи. Один из боевиков, кажется, был еще жив и тихо стонал. Восставшие проявляли поразительную беспечность в отношении своих раненых, попросту предоставляя их своей судьбе.

Выйдя на улицу, я отошел на несколько шагов от трупов и остановился, осматриваясь. Из окон и дверей здания напротив на меня молча пялились бунтари с красными повязками. Справа и слева улицу заполонили зеваки, готовые в любой момент превратиться в орду линчевателей. Ирония в том, что мы-то были белыми, а они – наоборот. Впрочем, люди с любым цветом кожи умирают одинаково, а кровь у всех красная.

На этот раз общаться пришлось с другим боевиком. Тот, с кем пытался договориться майор Шемякин перед блокпостом, то ли погиб в перестрелке, то ли просто уступил место старшему по званию, если у бунтовщиков все еще сохранилось подобие субординации. Парламентер не представился. Это был здоровенный детина с копной черных нечесаных волос, как у Че Гевары. Этим сходство и ограничивалось, но я, пожалуй, окрещу его «Эрнесто», чтобы не называть все время боевиком или главарем боевиков.

– Вы убили много наших людей! – без долгих предисловий заявил Эрнесто, не проявляя, впрочем, особого интереса и сочувствия к тому боевику, которого мы не совсем убили, – Вы за это заплатите, собаки!

– Если обвинения и угрозы – все, что ты хочешь мне сказать, то говорить нам больше не о чем, – ответил я.

Эрнесто сплюнул, едва не попав мне на ботинки.

– И долго вы собираетесь там отсиживаться? – спросил он.

– Пока не дождемся помощи, – ответил я, – Она может подоспеть в любую минуту.

Я не верил, что нас могут выручить раньше, чем завтрашним утром, но собеседнику знать об этом было совсем не обязательно.

– Никакая помощь к вам не придет, – заявил Эрнесто, но не слишком уверенно, – А вот мы можем натравить на вас толпу, – он махнул рукой вдоль улицы, – В любую минуту. Если будет нужно – завалим вас трупами. На одного вашего у нас десятки бойцов. И когда вы истратите все патроны, мы войдем и перережем вас, как баранов!

– Тогда, почему вы до сих пор этого не сделали? – сказал я, старательно, но не слишком успешно скрывая волнение. У меня вся спина была мокрой от пота, а голос, кажется, дрожал, как у провинившегося ребенка, – Боитесь, что за каждого из нас придется отдать десяток своих? Так и будет, имей это в виду.

– Мы дождемся темноты, – заявил Эрнесто, – Если вы, конечно, не хотите сдаться раньше. В темноте мы подберемся вплотную, на расстояние броска камнем, удара ножом. Люди взберутся на крышу, ворвутся через двери и окна, и вы ничего не сможете с этим поделать. Вот мое предложение: сложите оружие, пока не стемнело. Потом будет поздно.

– И какие гарантии? Что будет с нами после этого?

Эрнесто пожал плечами. Думаю, в том хаосе, что творился в стране, он не взялся бы предсказать свою собственную ближайшую судьбу, чего уж говорить о каких-то пленных белых.

– Обещаю, что вас не убьют здесь и сейчас, – сказал он, – И мы даже защитим вас от гнева толпы. А там видно будет. Может, обменяем вас. Или используем, как заложников. У вас все равно нет выбора. Сдавайтесь или умрите.

М-да, предложение было не слишком заманчивым. Вернись я с ним к товарищам, меня бы, пожалуй, сочли тряпкой и трусом. Я понемногу стал привыкать к мысли, что не выберусь отсюда живым, и смерть уже не пугала меня так сильно, как прежде. Больше тревожило то, что мы можем опозориться, не только провалив задание, но и став рабами этих грязных дикарей, инструментами в их руках. Они отнимут наше оружие, будут глумиться, издеваться, диктовать свои условия обмена. А если нас в итоге передадут американцам, или эта история вместе с нашими фотографиями окажется на страницах западных газет? Такого нельзя было допустить.

Если бы в магазине за моей спиной нашли укрытие только военные, бойцы моего отряда, то я вбил бы предложение Эрнесто ему в глотку вместе с зубами, и будь что будет. Даже полковника Еремеева можно было не брать в расчет. Он бы, наверняка, рассудил так же, как я – лучше смерть, чем позор. Но у нас на шее тяжким грузом висели эти чертовы женщины, профессор Лебедев, и ответственность за их судьбы.

Вероятно, искать компромисс, выкручиваться и торговаться было безнадежной затеей. Но я не мог заглянуть в будущее, не знал, что произойдет или может произойти через несколько минут. И поступил так, как казалось правильным. Нашел единственный, как мне мнилось, выход.