Алексей Гравицкий – Аномальные каникулы (страница 54)

Ворожцов медленно перевёл взгляд на экран, заранее зная, что там увидит.

Метки было две.

Тимур заскулил, как обиженная на жизнь собака, прижался лбом ко лбу Леси и принялся мерно покачиваться взад-вперёд, словно баюкал. Зачем? Она и так уже спит.

Ворожцов отвернулся и пошёл на улицу. Внутри вдруг стало абсолютно пусто. В этой пустоте не было размышлений, чувств, переживаний. Не было даже страха и усталости. Только отстранённое знание. Голые, сухие факты.

А ведь Тимур любил её. По-настоящему. На самом деле.

А он, Ворожцов? Кого любил он? И любил ли кого-то когда-нибудь, кроме своей идеи? Может, прав был Тимур, когда говорил, что они с братом одинаковые?

Нет. Пожалуй, нет.

Но если что-то, какое-то чувство было к живой Лесе, то где это чувство теперь, когда она умерла? Почему вместо него — пустота?

Ответов не было.

Слёз не было.

Ворожцов просто закрыл лицо руками и почувствовал, что его трясёт.

Странно почувствовал. Отстранённо. Будто всё это творилось не с ним.

Глава двенадцатая. Как в жизни

Солнце уже поднялось высоко, и тень от недостроенного дома падала во двор короткой дырявой пирамидой. Ветер притих. Улица замерла, как замирают в полдень все деревенские улочки в глубинке. Не хватало, правда, квохчущих кур, вышагивающих возле заборов, стука молотка, дымящей трубы, запаха свежескошенного сена…

Не хватало жизни.

За спиной была смерть, впереди — пустота.

Тимур встал с бетонной плиты и подхватил обрез. Не заметил, каким привычным получилось движение — рука уже запомнила его, как пальцы гитариста запоминают, где и как прижимать струны к грифу. Но гитаристу для этого нужны годы, а здесь хватило трёх дней.

Три дня летних каникул, которые пролетают для детей незаметно — в маленьких приключениях или обычной лености. Три дня, ставшие для него вечностью, где звенели отголоски мыслей и голосов. Где дрожало эхо поступков, желаний и чувств.

Три дня из осколков.

Тяжесть тела Леси до сих пор стыла в руках. Говорят, человек после смерти становится чуть легче, потому что его покидает душа… Дурь это всё. Жизнь, только жизнь дарит людям лёгкость. Смерть делает тяжелее.

Кровь с лица и ладоней он кое-как отмыл, штаны оттёр, заляпанный тёмными пятнами свитер снял и убрал поглубже в рюкзак. Следов почти не осталось. Если бы не эти полоски под ногтями, которые после похорон Леси стали будто бы ещё чернее. Умом Тимур понимал — иллюзия. Ведь на этот раз они копали не руками, а найденными среди инструментов лопатами. Умом понимал. Но глаза всё равно видели: полоски стали черней, въелись.

Ворожцов окончательно замкнулся. Тимур то и дело ловил на себе его долгий пустой взгляд, странный взгляд: будто на висок падал едва тлеющий уголёк — ни горячий, ни холодный. Невесомый. Почти пепел.

Они практически не разговаривали. Так, перебрасывались короткими фразами — информацией, не эмоциями. Спокойно, без надрыва.

Тимуру иногда казалось, что Ворожцов вот-вот окликнет его и начнёт говорить. Говорить что-то важное, правильное…

Но Ворожцов молчал.

Лишь долго смотрел в висок.

Нужно было проверить дома по другую сторону улицы. Найти прибор. Теперь это стало навязчивой идеей, засевшей в мозгах. Просто развернуться и уйти после всего казалось как-то дико, нечестно по отношению к остальным.

Сергуня сказал бы, что они идиоты, если зашли так далеко, но не собираются добраться до этой штуковины. Наташка пожала бы плечами и поправила прическу, но любопытство перебороло бы девичьи опасения. Мазила бы вскинулся и ввинтил очередную байку про сталкеров. Леся… Она и так оставалась с ними до конца.

При мысли о Лесе пришла боль. Почти физическая. Тимур нахмурился, закрыл глаза. В сознании теперь каждый раз срабатывал какой-то блок, когда упрямая память воскрешала образ Леси.

Память воскрешала, а сознание стирало.

Словно кто-то задёргивал плотную штору, не давая разглядеть, что же там дальше.

Страшно. Как на старом детском планшете: вот он, простой и знакомый рисунок, узнаваемые черты лица, глаза, улыбка… Но только соберёшься рассмотреть получше, как кто-то резким движением встряхивает игрушку, и изображение стирается.

Хлоп, и чистый экран.

— Готовь шарманку, — бесцветным голосом сказал Тимур. Слова прозвучали глухо, он словно услышал их со стороны.

— Готова, — так же глухо отозвался Ворожцов. — В крайнем доме ничего нет. В следующем — две аномалии.

Тимур поправил заметно отощавший рюкзак и пошёл через улицу по диагонали к развалюхе, которую и домом-то можно было назвать с большой натяжкой. Осевший забор, потемневшие брёвна, прогнившие ставни.

Ворожцов бесшумно пристроился рядом, поймал шаг. Тимур машинально отметил, что у них теперь само по себе получалось ходить слаженно — чуть ли не синхронно ускоряясь и притормаживая, останавливаясь как по команде. Одновременно поворачивая и меняя траекторию, будто не просто шли два человека рядом, а были связаны короткой верёвкой. Они стали интуитивно чувствовать друг друга. Иногда Тимур угадывал предупреждение Ворожцова за секунду до произнесённого слова, а тот, в свою очередь, замирал, ловя какой-то неосознанный Тимуров жест.

Наверное, так ходят напарники, всерьёз притёртые один к другому.

Метрах в пяти от дома Тимур остановился. Прислушался. Даже не к внешним звукам, а скорее к внутреннему голосу.

Нет. Всё-таки между ними пропасть. Хоть Ворожцов и повторил его маневр с точностью робота. Хоть и стоит вот в шаге, дышит в такт. Хоть сердца их, может быть, и отстукивают одинаковый ритм…

Всё равно — пропасть.

Глубиной в три дня.

Шириной в четыре смерти и две жизни.

Говорят, настоящие испытания сближают людей, делают их друзьями навек. Дурь. Невозможно крепко сцепиться оборванными краями судеб. Нельзя жить в лохмотьях общей памяти.

Дурь это.

А реальность вообще слепа к таким восторженным откровениям.

Тимур снова почувствовал на виске уголёк взгляда. Не стал поворачиваться. Зачем?

Он просто поднял обрез и двинулся вперёд, к тёмному дверному проёму. Ворожцов тенью скользнул следом…

Или это Ворожцов пошёл, а Тимур, как тень, прыгнул ему под ноги? Ведь солнце как раз сзади…

Какая разница.

В голову лезла какая-то ерунда, долбили посторонние мысли, заглушая ледяной хруст пустоты. Смахивая крупицы памяти, как «дворники» сметают капли дождя с лобового стекла машины в ненастный день.

Прежде чем переступить порог, Тимур притормозил. Включил налобник и встряхнулся. Нужно было сосредоточиться. Лезть вперёд в таком состоянии опасно.

— Ты чего? — спросил Ворожцов.

— Мозги на место ставлю. — Тимур с силой провёл ладонью по лицу, словно хотел вместе с пылью и потом стянуть какую-то надоевшую маску. Глубоко вздохнул. — Сам готов?

— Да.

— Пошли.

В крохотных сенях почти ничего не уцелело — обрывки тряпья, битая посуда, ржа, плесень, гниль. Внизу чернел подпол, пройти к комнате можно было только по единственному уцелевшему бревну.

Придерживаясь левой рукой за низкую притолоку, Тимур добрался до двери и почувствовал, какая она сухая в отличие от влажной балки. Из комнаты явно веяло теплом.

— Там? — уточнил он, не оборачиваясь.

— Да, обе, — подтвердил Ворожцов. — Похоже на…

Тимур дёрнул дверь, и деревянная ручка с противным треском осталась у него в кулаке. Закачавшись на бревне, он едва не сверзился в подпол. Луч налобника заплясал по покрытой иссохшим белёсым налётом стене.

Восстановив равновесие, Тимур упёрся рукой с обрезом в потолок и саданул по двери ногой. Дряхлые доски не выдержали, проломились под тяжёлым ботинком. Часть косяка рассыпалась в мелкую щепу, половина полотна со скрипом ушла внутрь и обвалилась.

В лицо моментально ударил тёплый, сухой воздух, по глазам резанул свет. Тимур зажмурился, прикрылся ладонью.

Угол дома давно просел и обрушился. Половина комнаты была завалена обломками крыши и потолочных балок. А за всем этим нагромождением мерцали знакомые жёлтые огоньки.

Две аномалии. Точно такие они уже встречали в ангаре, когда столкнулись с гигантским хищником.