Алексей Грачев – Выявить и задержать... (страница 7)
— Всякое может быть, — сказал Оса. — Подсылают из милиции своих людей. Двоих мы как-то, о прошлом годе, узнали. За меняльщиков из города притворились, будто бы барахлишко — на картошку...
Он подумал, потер ладони, добавил уже глухо:
— А может, и верно менять приехали. Нам везде агенты мерещатся, как те вороны Ваське.
Мышков подвигал пальцами, потер кадык, будто шею ему захлестнуло невидимой петлей. И, не в силах разжать эту удушающую петлю, штабс-капитан вскакивает, бежит, ломая хрусткий лед, под тихий визг собаки. Вот она завыла еще сильнее и клацнула зубами навстречу поднятой ноге Мышкова, юркнула под сторожку. С шорохом соломы послышалось уже грозное рычание. Мышков покашлял, опустился на корточки возле чернеющей дыры, закачался.
— Иногда хотелось мне вот в такую дыру забраться, зарыться в солому и лежать. И ждать. Пусть кто-то идет в штыки, кто-то пытает, кто-то расстреливает. А я буду лежать и ждать.
— Второго пришествия?
Мышков после этого вопроса замолчал. Еще немного покачался, как бы готовясь к прыжку через покрытую дранью крышу избушки. Резко, в два шага миновал крыльцо, завалился рядом на горку березовых поленьев.
— Второе пришествие, Ефрем, оставим пропагандировать батюшке отцу Иоанну. Только мне не до шуток. Ведь идут годы и с каждым годом матереют Советы, а наши надежды все глубже и глубже туда...
Он ткнул пальцем в землю.
Оса вздохнул, был он все такой же скучный. Весь этот разговор раздражал его даже, вызывал желание встать, уйти, лечь на лавку рядом с сыном отца Иоанна Павлом Розовым.
— У тебя не было такого ощущения, — продолжал бормотать Мышков, — что ты гниешь? Не бывало? А у меня последнее время, как покинул Николаев, то и дело... Вроде и падали вокруг не видно, и дерьма, а воняет чем-то. Понюхаю, — тут Мышков шумно захлюпал крупными ноздрями. — Ну, воняет и все тут. Потом догадаюсь: от меня это исходит. Ткну себя пальцем, ощупаю: нет, все на месте. Но все равно неприятное ощущение.
— Пожалуй что, — согласился Оса. — У меня тоже бывает. Потому что все мы здесь, в лесу, вне закона. Возьмут вот нас, и будет та самая падаль.
— Возьмут, значит. Готовитесь к этому, — раздраженно отозвался Мышков. Оглянулся снова на дверь сторожки, заговорил уже строго, деловито, как командир с подчиненным. — Надо, Ефрем, выяснить точно о том восстании матросов в Петербурге. Бредил Симка или въявь это. Да и мало выяснить: коль верно такое, узнать надо еще — быть может, есть люди, которые таких, вроде нас с вами, собирают под одно знамя.
— А куда мы под этим знаменем? К новому царю? Или как?
Мышков погладил мерзнущие, видимо, колени, подрыгал ляжками. И, сопя опять носом:
— Если бы к Петру Великому со стрелецкими казнями или к Ивану Великому с опричниной Малюты Скуратова, то к нему бы... но не к Романову Николаю... — Он пригнулся. — Как-то толковал ты, что есть в городе доктор с частной лечебницей. Будто здесь, в лесу, руку тебе врачевал. Будто отпустил его с миром, а потом бывал у него. Вчера жаловался ты, слышал я, что ноет рука. Может, антонов огонь загорается. А это плохо, Ефрем.
И тут же с любопытством:
— Руку-то где прострелил?
Оса поморщился, разговор этот снова вызвал боль в плече, боль поползла, отдалась в правом боку.
— В кольцо попал отряд в прошлом году. Из пулеметов били. Наших полегло много с конями вместе, а мне вот...
Мышков положил ему руку на плечо. Похоже — собирался обнять даже, и Оса невольно дернулся.
— Пусть он полечит тебя, а потом спросишь о нашем общем деле. Нет ли какой команды? Связь, может, установим. Объединимся — Москва, Тамбов, Антонов, Махно с Тютюником на юге. Мы тут раздуем угли в самоваре, чтобы закипела вода. И, может, снова сотнями будет командовать Ефрем Оса...
Оса оборвал мрачно:
— Я ведь, Мышков, не командир отряда. У нас все за командиров. А больше всех главным Василий Срубов. Он заправляет и налетами, и приказами... Ты бы с ним толковал...
Мышков остро глянул на него, покивал головой:
— Я это еще на второй день заметил, как попал к вам. По слухам-то, твое прозвище, так сказать, псевдоним, культурно выражаясь, в почете. (Тут он снова открыл свои мелкие с синеватинкой зубы.) В Аксеновке показали мне на трубу, на пепелище от дома. Сказали, что это работа Осы. Мол, его парни семью коммуниста выгнали из дома, самого в петлю, а семью на морозе в чем мать, по существу, босыми да с фиговыми листками...
Оса сказал хмуро и нехотя, сквозь зубы:
— Было это в Аксеновке. Добром просили выйти на волю большевика. А он палить принялся из нагана.
— Ну, мы ведь не на допросе, — торопливо поднял руку Мышков, — я так, о твоем имени. Про молодую учительницу рассказывали... Кооператив очистили, и опять Оса, опять банда Осы... Так и называют люди. Нехорошо называют. Банда — это объединение людей, не связанных общей идеей...
— Срубов тут заправляет, — упрямо выкрикнул Оса, — от него это... А суд вершит Симка...
Мышков пофыркал носом, постукал носком сапога о березовый чурбак, мерцающий от влаги. И как самому себе:
— Командира-то в Игумнове ты, Ефрем, видел, как закапывали живьем? И как расстреливали красноармейцев из продотряда?
Оса вдруг цапнул за горло офицера — тот качнулся к стене с коротким хрипом, разинул рот, как будто собрался кричать о помощи.
— Ты что ж это, белогвардеец, — сипло, с дрожью в голосе заговорил Оса, — допрашивать меня вздумал? Выходит, зря тебя наши ребята не пустили в расход у Чашинского озера. A-а, черт...
Он отпустил руку — может, потому, что был удивлен безропотностью и покорностью Мышкова: вроде бы как приготовился быть задушенным. А Мышков, будто ничего не случилось, так же миролюбиво и на ухо:
— Власть Советская будет разбирать в первую очередь главного, а главный Ефрем Оса. Его первым и в петлю... или там под пулю...
Он заглянул в лицо Осе, ища на нем какую-то гримасу страха, почему-то засмеялся, проговорил нараспев:
— Это я, дорогой Ефрем, к тому, что надо нам от этой пули да от петли бочком. Может, им оставим самим... А для того надо побывать в городе, Ефрем...
Оса поднялся, пошел в сторожку, не ответив на слова Мышкова. Пес длинно провыл ему вслед.
2
Разбередил Осу разговор с Мышковым. Да так, что сна больше нет. Потянулся за портсигаром и задержал руку — завозился на полу Мышков. Тоже не спит, о чем-то думает. Может, вспоминает свой дом в Андронове, паточный завод, сушилки, терочные, отца своего Михаила Антоновича. В фартуке, очки в позолоченной оправе, со счетами на конторке — Михаил Антонович был для мужиков-картофеледелов царь и бог. Не улыбнется — идол прямо. Глазки ядовитые шьют насквозь.
Скажет коротко цену и как глухой становится. Ругается мужик, тычет под нос Михаилу Антоновичу картошины с добрый кулак. А тот спиной к нему и руки за спину.
— Вези к Селиванову в Никульское.
— Так ведь та же цена у Селиванова...
Не ответит Михаил Антонович, — и сплюнет с досады мужик, начнет скидывать мешки с телеги. Не ехать же по такой дороге еще пять верст.
— Вот бы и сразу, — скажет Михаил Антонович...
Собирались Жильцовы приобрести у него старенький паровичок, собирались пустить свой заводик. А тут германская, а после нее революция и гражданская война. В один из дней этой гражданской войны явился в дом к ним, тогда еще агент упродкома, Афанасий Зародов. В черной солдатской гимнастерке, тупорылых — наверное, с убитого германца — сапогах, в суконной фуражке. Ходил по дому, по сараям, по амбарам — искал лишнюю картошку. Нашел ее в риге, за дровами, увез несколько мешков.
— Грабеж это, Афанасий, — смело сказал Ефрем. — Средь бела дня...
Не обиделся Афанасий, грозить трибуналом не стал. А пояснил терпеливо и спокойно:
— Продовольственная политика — не грабеж, а мероприятие, направленное на снабжение Красной Армии, для детей, для голодающих. Кругозор у тебя мал, Ефрем Жильцов.
— Чего ж революцию заваривать, если голодать пришлось? — выкрикнул Ефрем запальчиво.
И опять не обиделся агент упродкома Зародов. Не стал грозить трибуналом, хотя мог бы по своим полномочиям.
— Не революция, — сказал он ему, — миллионы людей так и жили бы в нищете, на вас, кулаков, гнули бы спины.
Смотрел в спину Ефрем Жильцов и ловил пальцами воздух. Искал карабин или рукоять нагана. Под рукой были бы — кто знает, от злобы своей и пустил пулю между лопаток.
...Застукали каблуки Васьки Срубова. Царапают грязные доски пола конторы. Сны снятся, значит, нехорошие. Может, опять вороны на болоте. А может, лавки, кабак, где Васька помогал отцу поить мужиков сивухой. А то и командир продотряда, закопанный живьем в землю в Игумнове...
«На юге с Деникиным обретался, — помянул Оса недобрым словам Мышкова, — а все знает, все слышал... Утки, что ли, на хвостах принесли новость эту ему...»
Он повернулся на скрипучей лавке, закрылся шубой с головой. Так ему хочется уйти от воспоминаний, но сквозь вонючую затхлую шерсть проползают голоса, лица, крики, выстрелы. Звенит набат на колокольне Игумновской церкви, нарастают топот, тупые удары кулаков, видятся ободранные, залитые кровью лица красноармейцев, поднятых средь ночи с постелей дезертирами, командир их, которого живым богатые мужики — в яму сапогами. И он, Ефрем, тащит за ворот жидкого паренька. Кудри у паренька темные, шея тонкая и выгибается, в горле тяжелый хрип и глаза, в которых страх и тоска...