Алексей Грачев – Выявить и задержать... (страница 24)
Костя сдержал себя, чтобы не рассмеяться. Представил на миг, как семенит рядом с ним этот старый человек, как сопит он носом, как скользит по грязи или же карабкается с ним по склонам и оврагам. Нет, это не для него. Он так и ответил, уже сурово:
— Это не для вас, дядя Ваня. Вы вот что... Сюда идет отряд волостной команды с Колоколовым. Где-то на пути к Игумнову. Как увидите — надо передать ему, что, мол, Пахомов ушел на Воробьиную мельницу и в Ополье, навестить Ольку Сазанову. Только ему это и сообщите... А в попутчики... — Он поколебался — говорить ли. — Саньку, может, взять мне Клязьмина? Все же фронтовик.
К его удивлению, старик готовно закивал головой:
— Военное дело парень знает. Да и батьку своего Федора не подведет. Его и бери. Верно ты придумал, Костя... Может, тебя даже по отчеству надо? — тут же торопливо спросил он. — Все же из губернии...
Улыбнуться Костя не успел — дверь распахнулась, и Санька Клязьмин, легкий на помине, вырос на пороге. Привалился к косяку, оглядывая старика и Костю, спросил вроде бы насмешливо:
— Все куете?
— Куем, — обидчиво выкрикнул тут Иван Иванович. — А тебе пора бы за ум, а не по селу болтаться после самогона...
— За ум, значит? — переспросил Санька. — Самогон? А то еще частушка. Помнишь, дядя Ваня, пели у нас:
— Ну, — оторопело спросил старик, — а чего это ты, Саня, за частушки?
— А с того, что Баракова привезли... Вместо хлеба крест будет на могиле.
— Эт-ты что? — уже прошептал Иван Иванович, подходя к парню, вглядываясь в его толстое лицо. — Насчет Баракова болтаешь или как?
— Не болтаю, — строго уже ответил Санька, — привезли его на подводе, убитого в лесу. Банда убила. А семена сожгли... Там телеги-то, у сельсовета.
5
Костя бежал по раскатанной, желтой от глины дороге. Ноги скользили, ветер, пахнущий талыми водами, колотил его в лицо, в грудь.
Завернув за угол, около сельсовета увидел толпу. Она тесно окружала подводы. На одной из них лежал Бараков, прикрытый попоной. Уцепившись за попону, в один голос заунывно выли две женщины в ситцевых платьях, простоволосые. Высокий мужчина в брезентовом плаще, с шеей в бурых пятнах от грязи, держал лошадь под уздцы. И все смотрел на толпу виноватыми глазами, искал кого-то — бормотал растерянно:
— Прикрылись, кто армяком, кто плащом. Бараков только успел наган выхватить, как они его сшибли с ног. А потом резали ножами, прикладом...
Толпа прибывала, и каждому новому человеку подводчик пояснял:
— Прикрылись, кто армяком, кто плащом... Потом овес из мешков в канаву, керосин на овес, мануфактуру себе в узел...
На второй подводе сидел коренастый плотный парень в фуражке и, опустив голову, курил. Чувствовалось, что он боится поднять глаза, боится увидеть лица людей, окруживших его со всех сторон.
— Прикрылись, — продолжал бормотать подводчик, — кто в чем... А мы не успели за винтовки... Потому как пятеро их... Ножами его... Прикладом.
Костя протолкался сквозь толпу, отогнул попону и вздрогнул. Лицо — сплошная кровавая опухоль, череп смят, шея в глубоких порезах. Вот она, рука лютого врага Советской власти. Лютого и непримиримого.
Лошадь нетерпеливо двигалась, всхрапывала, и от этих движений голова покачивалась. А подводчик — уже Косте, все так же потерянно, с виноватыми глазами, с дикой улыбкой на черных губах:
— Потом велели забрать убитого и ехать.
Костя закрыл лицо и молча отступил. Толпа тоже молчала, и, видно, эта гнетущая тишина, в которой слышались лишь всхлипы женщин да посвист весеннего ветра в сухих сучьях деревьев, испугала подводчика, того, что сидел и курил. Вот он вскинул голову, бросил окурок под колеса и с каким-то вызовом:
— А мы подними винтовки, так же бы вот приехали к вам, на спинах.
Толпа всколыхнулась разом. Послышались раздраженные голоса:
— Это что же, винтовки-то вам дали заместо посошков?
— Спали, поди-ка, на мешках?
Толпа отозвалась коротким рыдающим вздохом. И снова наступила тишина. Кто-то заговорил, рассказывая только что подбежавшему человеку:
— Напали за Опольем. Прикрылись, кто армяком, кто плащом. Баракова искалечили, и не узнать.
Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, и слушали этот рассказ, который уже слышали. И сам подводчик, с уздой в руке, тоже вытянул шею в сторону говорившего. Точно боялся, что в рассказе этом появится какая-то ошибка, и тогда он поправит эту ошибку своим сиплым застуженным голосом.
Но вот толпа зашевелилась, задвигалась нервно. К телеге продвигался председатель сельсовета. Толкнет кого-то плечом, заглянет в лицо и вроде как злорадно:
— Ну, что?
А тот в ответ, со злобой:
— А ничего... Ты вот что?
Тогда председатель пихал следующего на своем пути и опять тонким голосом задавал свой странный вопрос:
— Ну, что?
И получал в ответ:
— А ты чего?.. Ты посмотри-ка лучше.
Наконец Авдеев выдрался из толпы, откинул попону, тут же закрыл, поспешно отвернулся. Был он коротконог и толст, а лицо высохшее, землистого цвета. Ранняя лысина опоясала голову под шапкой-блином, под глазами набухли мешочки. Они вздрагивали от каждого движения, будто были налиты ртутью.
— Дождались, — надрывно закричал Авдеев, — докормились... А то на пасху пригласите в село к себе в гости и Ефрема, и Ваську Срубова, и поповича, сыночка дорогого вашего батюшки, отца Иоанна, которому руку облизываете, с которым псалмы распеваете у аналоя.
Толпа взревела, качнулась вперед. Лошади попятились, заскрипели оглобли, и женщины вдруг взвыли еще пуще, как будто Баракова опускали в могилу.
Полетело со всех сторон:
— А ты, власть, до коих смотреть будешь?
— Ты только налоги рад скрести.
— Говорено было — отряд сгрудить да пойти в лес самим, так бодался... Решения да распоряжения нужны ему...
— Распоряжения и решения, — отозвался он с какой-то радостной злобой. — Вы в отряд, а я потом слезы ваших детишек глотать. Грех на свою душу. Нет уж. Лучше бы вязали ночных гостей. Что, разве не бывал на постое Васька, — возвысил он голос и поднялся даже на носках сапог, как выискивая кого-то в толпе. — И Павел Розов на днях гостил у батюшки. А вы молчок. Не наше дело. Грех на душу... Было такое? И сельсовет когда громили бандиты, тоже видели, а сидели в домах. Пусть грабят, не нас. Председателя сельсовета... Так, что ли?
Толпа не отозвалась, и Авдеев, увидев неподалеку Костю, сказал ему:
— Вот смотри, рабочий класс, какие турки в Игумнове. Коммунистов потому что мало, я да Огарышев. А была комячейка в десять человек. Погибли одни на войне, другие померли. Вот и бьюсь я тут одинешенек, а они только глаза пялят, выгалки[4] — все как один.
— Выгалки, — сказал кто-то обозленно, — срамить просто. Командовать надо.
— Командовать! — закричал председатель сельсовета. — Такими тараканами да турками. Друг за друга и молчок. А теперь без семян. Теперь по миру... С сумой, за подаянием. Давай-давай, вваливай.
И скалил зубы, оглядывая людей злыми глазами.
— Давай, давай, — так и ахнула толпа. — Это что ж, и верно, с сумой...
— Обоз надо было охранять лучше, а то сунули вместо винтовок палки...
— Власти не охраняют, а мы за подаянием?
Крики росли, и толпа стала сближаться с председателем сельсовета, кругом теперь сжатые кулаки, кой у кого на лицах злорадные усмешки, довольство, кой у кого отчаяние. Авдеев попятился назад, скосил глаза, словно искал лазейку в толпе, чтобы в случае чего нырнуть в нее:
— Эт что ж кричать теперь, граждане. Эт что ж кричать теперь, дорогие...
И понял Костя, что совсем задергался председатель на такой работе, что трудно ему в этом глухом селе, откуда ближе до бандитов, чем до законной власти. Понял, что ждет он или выстрела, или удара ножом в спину, а то и огня из-под половиц. А у него четверо детей, сам он, как видно, плохо разбирается в паутине событий конца гражданской войны. Неведомая сила заставила Костю шагнуть и встать рядом с ним. Поднял руку и удивился, что толпа разом замолчала. Увидел, что смотрят на него с любопытством и, главное, доброжелательно.
— Обойдемся, — проговорил он и обрадовался своим словам. — Это председатель вгорячах насчет того, что за подаянием. Не для того революция совершилась.
— Это верно, — сочно произнес кто-то невидимый за головами.
— Не для того у нас партия большевиков, а самый первый большевик Ленин.