Алексей Грачев – Выявить и задержать... (страница 21)

Розов засмеялся, прибавил, с хрустом размалывая зубами луковицу, положенную на кусок сала:

— Вот мадеры бы... Помнишь, Ефрем, в Марьине, в кооперативе отыскалась бутылка. Что патока.

Оса не отозвался. Вытер лицо дном фуражки, пропахшей потом, облизнул губы. Есть ему не хотелось. Присел на корточки под густые еловые лапы, сквозь опущенные устало веки глядя на дорогу, на жидкие лучи, пробивающиеся сквозь далекие облака. Капли недавно утихшего дождя, застрявшие в иглах, время от времени падали ему за ворот шинели, на уши, на кончик носа, кожаный козырек фуражки.

Мерно и вечно. Вот так же вечно и мерно чеканились шаги Афанасия Зародова. В амбарах, в риге, в комнатах огромного жильцовского пятистенка, в «коногоне»[3], в погребах. Черная спина, крепкая шея, ровно остриженная челка волос на лбу, руки в карманах...

Если бы он сейчас ехал тоже с обозом!

— А не соврал тебе, Павел, заведующий ссыпным пунктом? — донесся до него голос Срубова. — Проторчим здесь попусту.

— Не соврал, — вяло отозвался Розов, жуя кусок хлеба. — Шкуру тогда сниму с живого.

Он махнул рукой на дорогу, засмеялся с задумчивой улыбкой:

— Бывало, поучу в Ополье детишек и вот этой дорогой — домой. Сяду на корягу, посижу... Благодатно так на душе.

— И учил бы детишек, чего в бандиты полез?

— А ты, Матвей Гаврилович, с чего бы это?

Кроваткин оглядел спокойно лицо Розова, усмехнулся, а губа в табачной черноте задрожала мелко:

— Я-то? У меня только одних лошадей было семь. Три фаэтона, тарантасы, обоз подвод да саней. Конюхов держал.

— Тихо, — выругался вдруг Срубов, вскидывая голову. — Вроде обоз.

Из глубины леса вытекал мерный постук колес. Стояли теперь недвижимо, и было похоже, — слушают они пение соловья в ивняке на красной весенней зорьке.

Глава пятая

1

Кузнец Иван Иванович Панфилов жил бедно. Кухня, почти полностью занятая печью, и освещенная двумя перекошенными окошками комната. В ней горка для посуды, стол, покрытый холстинкой домашней работы, скамьи вдоль стен, деревянная кровать, на полу, возле кадки с цветком, объемистый самовар с конфоркой в виде воронки.

Иван Иванович маленького роста, сухой, подвижный. Лицо — как у человека, много лет прожившего в дымном чаду: опаленное, обтянутое тонкой смуглой кожей, источенное черными точками угля, как иголками. На руке возле большого пальца надпись тушью: «Мурик». Когда сели за стол, старик пояснил, хотя разговор о наколке и не заходил:

— В честь жены, молодой тогда еще, изобразил мне один солдат на службе...

Один сын у него работал на Украине, второй, младший, служил где-то в Сибири. Собирался вскоре вернуться в Игумново, собирался жениться сразу же.

А пока в доме хозяйничала сестра Ивана Ивановича Анисья, похожая на него: тоже невысокая, худая, только молчаливая, будто немая. Она быстро согрела самовар, выставила на стол из печи горячую картошку, а к ней грибы соленые да крынку кислого молока, горбушку хлеба. Извинилась, что больше ничего нет. Но Косте и того хватило — ел, чувствуя себя в этом доме дорогим гостем.

Иван Иванович тоже сидел у стола и сшивал лопнувший широкий кожаный ремень. Низко склоняясь, продавливал шилом дырки в коже, ловко пихал черную липкую дратву и негромко с удовольствием рассказывал про село Игумново.

Узнал Костя, что село когда-то принадлежало графу Шереметьеву, что народ здесь занимается издавна выращиванием цикория да картошки, которыми торгует в уезде, на паточных и цикорных заводах. Из ремесел — кузнечное дело да была прежде бондарная мастерская Матвея Кроваткина, который содержал извоз. Есть и сейчас в селе богатеи, заводчики, хозяева паточных заводов, терочных, сушилок. Как Ксенофонтов. Были особенно богаты Срубовы, содержавшие кабак, трактир, лавки.

Узнал он, что народ здесь темный и осторожный, с «деревянными мозгами», верящий во всякую чертовщину. На той неделе заявился «турок» в село. Весь, и правда, что турок: нос кривой, глаза вылупленные от сивухи, на голове папаха, на ногах тоже вроде как турецкие опорки. Стал в домах производить гадание да лечение. Народу сбежалось — почитай, все село — с деньгами да яйцами. Хорошо — вовремя председатель сельсовета за ошорок «гадалку» цапнул да в Никульское отправил с милиционером Филиппом Овиновым. Там, в камере начальника милиции, задержанный признался, что никакой он не турок, что и в глаза не видел ни Стамбула, ни Эрзерума, ни турецкого султана, а самый он что ни на есть забулдыжный мужик из уездного города, бродяга и пьяница.

Закончив этот рассказ, Иван Иванович добавил:

— От того доверия и беды у нас на село находят. Что ни скажи, все за чистую монету принимают. А кто поумнее, этим и пользуется. Оттого и восстание вскинулось здесь, оттого-то народ еще косится в сторону рабоче-крестьянской власти и в посевкоме отказали Зародову на последнем собрании. Дескать, все та же разверстка. Пустили слушок заводчики, а простой народ уши развесил. Да еще банда сельсовет ограбила недавно.

Как бы невзначай Костя упомянул про Саньку Клязьмина, «попутчика забавного».

Оказалось, что с отцом Саньки Иван Иванович на каменных работах в Питере был около года, перед японской войной. Бедно тоже хозяйствуют Клязьмины. Мать, правда, родня Кроваткину, двоюродный браток он ей. Да только, как отрезанные они друг от друга. А иначе пошел ли бы Санька воевать за рабоче-крестьянскую власть.

— Пьет много, — подала голос Анисья. Она вязала что-то в комнате, в сиянии синей лампадки. Над ее спиной навис прокопченный лик Николая Чудотворца с большой иконы высотой едва не в человеческий рост. — То и дело пьянее вина. За ум не возьмется...

— А где же сейчас его дядя, этот самый Матвей Кроваткин? — спросил Костя.

— В банде, — ответил кузнец. — И Павел Розов, сын нашего батюшки отца Иоанна, в банде, и Срубов Васька...

— А банда где?

— Если бы знать...

Старик теперь нахмурился, постукал сухим кулачком по столу:

— Ищут их... Уже который год.

— А может, даже сейчас кто-то из них в селе на ночлеге? — по-прежнему простодушно спросил Костя. — У родных?

— Да, может быть, и так, — согласился кузнец, а Анисья торопливо перекрестилась и посмотрела в окно.

— Да, может, и так, — повторил старик, — были они в последний раз у своих: и Васька, и Розов... Вроде как заглянули только и подались в лес.

— Давай-ка, Ваня, уложу я гостя, — не выдержала разговора Анисья. — Ну-ка, ночь ведь.

— Только следить за ними опасно, — словно не расслышав, продолжал старик, — не дают следить. Злы на всех. Да и как не быть злыми — отнято столько домов, земли....

Он глянул на низкий потолок своей покосившейся избы, улыбнулся:

— Вот мою бы избу хоть кто отобрал — рад был бы. Никак потому что не выберусь из нее, из этой гнилушки. Всю жизнь о новой избе мечтал я с Мурой, ну с женой своей, стал быть. А поставить так и не хватило заработка. Даже крышу не могу залатать стояще. Напихаешь в одно место ржаных снопов, а тут же продавишь дыру в другом. Глянь-поглянь — в сенях потекло, залатаешь там, глянь-поглянь — над кроватью закапало. Из сил выбился... Недавно на собрание-то приезжал Афанасий. Говорю ему: революция была, гражданская война была, на которой мой младший красным командиром, а изба моя так под сопрелой соломой и гниет. Смеется: поможем тебе новую избу сложить. Как вернется Никола из армии, так пусть в волисполком явится. Поговорим обо всем, и на порубку леса ордер выпишу, в каком захочет квартале. Вот так...

Анисья отложила шитье и вроде бы первый раз улыбнулась с какой-то душевной теплотой:

— Верю я Афанасию Власьевичу. Вот отец Иоанн в своей молитве нажелал бы нам добра — не поверила бы, хоть и верующая я очень. А Афанасию верю. Потому что у него у самого изба под соломой. И житница того и гляди раскатится. Знает, что такое «молочко шильцем хлебать», и обманывать не будет других бедных людей.

— Не будет, — подтвердил кузнец и закашлялся надолго. А успокоившись, дал команду сестре стелить на пол тюфяки гостю.

Костя вышел в хлев, а оттуда выбрался в огород. Село спало, накрытое серыми, в поблескивающей лунной ряби тучами. Кресты на куполах то вспыхивали, то гасли, как светлячки.

Тесно прижались друг к другу белокаменные дома сельских богатеев, в круг от церкви. Поблескивал пруд, прячущийся за погнутые изгороди. А у пруда, чуть в сторонке, сквозь голые сучья тополей, виднелся огромный каменный домина. Крыша его, скошенная под острым углом, крытая железом, сияла, как залитая оловом. Окна тоже поблескивали, и казалось — в доме горит множество свечей. Где-то вот здесь, у пруда, дезертиры во главе с Осой и Васькой Срубовым избивали командира продовольственного отряда. Здесь волокли пареньков рабочих и крестьянских семей. Здесь топтали их сапогами, жгли свечами под одобрительные вопли игумновских богатеев. Нет в живых тех пареньков — до сих пор льют слезы их матери да отцы. А убийцы смотрят на это небо в звездах, как и он, Костя, дышат весенним воздухом, о чем-то говорят. Где только?

Он вернулся в избу. Стаскивая с ног сапоги, спросил о том доме возле пруда.

— А это Кроваткина, — ответил старик, пристраиваясь для сна на голбце. — Как крепость все равно... Мне уж такой не построить. Да и не надо, — тут же добавил он торопливо и даже махнул рукой. — Уж как сын надумает. Две комнаты да горницу. Ну, разве зимовку еще да баньку. А то ведь всё в печах моемся, как дикари.